— Так как же вы реагировали? Я и впрямь не знаю, что стала бы делать в такой ситуации… — настаивала журналистка с седым каре.
— Рада это слышать, потому что я тоже не знала, что ему ответить. Отец приказал моей воспитательнице сшить мне из его старой майки длинные, ниже колен, подштанники и удлинить юбку. Напрасно я возражала, что все девочки носят юбки выше колена. Отец с каждой минутой распалялся все больше. «Папа, я буду на шута похожа! Меня же на смех поднимут! Не могу я носить подштанники!» — плакала я. А он крикнул: «Моя дочь не будет разгуливать голой!» — и захлопнул за собой дверь. С тех пор он контролировал мой внешний вид: если платье было стянуто на талии, он срывал с меня поясок, если было хоть немного видно колено, мне приходилось переодеваться в длинную старушечью юбку. Однажды он стащил с моей головы берет: «Что это за блин? Ты будешь носить шляпку, а не эту гадость!», хотя городские девушки ходили только в беретах.
Светлана коротко рассмеялась, чтобы история не казалась слишком уж трагической:
— Потом я услышала от одной своей грузинской тетки, что старые люди в Грузии не признают платья выше колена, короткие рукава, носки и гольфы и уж тем более майки без рукавов.
— А хотя бы на людях ваш отец сдерживался? — спросила журналистка.
Светлане опять показалось, что она болтает с подружкой на лавочке в парке, и ее рассказ продолжился:
— На торжественные приемы и ужины я чуть ли не с детства должна была надевать длинные платья. Отец часто говорил мне при всех: «Ты даже не представляешь, как ужасно выглядишь» или «Ну ты и уродина, настоящее пугало». Для молоденькой девушки такие слова — всегда удар, так что моя самооценка опускалась ниже нуля. Я понимала, что отцу не нравится сам мой вид: он, скорее всего, хотел, чтобы я походила на его покойную жену, нежную, красивую и обаятельную, а перед ним стоял нескладный подросток. С тех пор как я ушла из родительского дома, я предпочитаю короткие юбки: это мой личный бунт против отца… А очень скоро ему уже не пришлись по душе и мои взгляды. При любой возможности он откровенно давал мне понять, что я не только непривлекательна, но и глупа. Помня наставления матери, я изучала языки: выучила английский, немецкий и французский, однако применять свои знания на практике могла лишь изредка.
— Но ведь у вас бывали зарубежные гости, — подал голос человек, скрытый камерой и говоривший с акцентом.
— Да, но в большинстве случаев я с ними не общалась. Однажды отец позвал меня, когда у него был Уинстон Черчилль, ради которого отец устроил небольшой прием. Тогда я тоже послушно надела длинное платье. В тот вечер отец преподнес мне розу; помню, как Черчилль запел: «Му love is like a red, red rose». Но аудиенция продолжалась недолго, и мне не дали и рта раскрыть. Наверное, отец позвал меня тогда только для того, чтобы выглядеть в глазах Черчилля более человечным. Это была комедия.
Тут опять поднял руку симпатичный журналист с белой гривой:
— Я могу подтвердить, что вашему отцу удалось произвести на британского премьера хорошее впечатление. Черчилль был со Сталиным в добрых отношениях и отзывался о нем в своем дневнике и письмах с симпатией и восхищением. Пожалуйста, расскажите нам еще и о том, что случилось с вашим братом Яковом, военнопленным в Германии, которого вместе с другими советскими солдатами немцы предложили Сталину обменять на немецких военнопленных, попавших в плен под Сталинградом. Почему ваш отец не принял это предложение и допустил, чтобы его сын погиб вместе с другими советскими солдатами?
Светлана задумалась, а потом ответила очень серьезно:
— Я много размышляла об этом и скажу вот что: мой отец знал, что его сын военнопленный, но делал вид, будто не знает. Ему казалось, что если притворяться, что ему ничего не известно, то проблема исчезнет. Он привык прятать голову в песок, как страус. Он никогда ничего не хотел знать о своей семье, словно бы ее вовсе не было. Он умывал руки и стирал нас из своей памяти. Вы правы: отказавшись обменять Якова, он обрек его на смерть. Он предал не только его, но и многих других советских солдат.
— Сталин когда-нибудь разговаривал с вами об этом?
— Только однажды, летом 1945 года, когда война уже закончилась, он сказал мне словно бы через силу, нехотя: «Немцы застрелили Яшу. Я получил соболезнование от одного бельгийского офицера, очевидца. А вскоре после этого американцы освободили всех советских пленных». И больше он к этой теме не возвращался. Дочку Якова он никогда не любил, потому что ее мать была еврейка.