Приближалось Рождество. Светлана в элегантном черном брючном костюме и с нитками жемчуга вокруг шеи и запястья сидела между Джорджем Кеннаном и его женой Аннелизой возле круглого столика, накрытого на четверых. Они ужинали в уютном ресторанчике «Принстон-Инн» в кампусе Принстонского университета. Напротив Светланы сидел профессор Луис Фишер, писатель и историк, проведший много лет не только в Советском Союзе, но и в Индии, которую он хорошо знал и любил. У них со Светланой было о чем поговорить. Он принес экземпляр своей книги — биографию Махатмы Ганди — и надписал его для Светланы.
— Представьте, киностудии начали подумывать о том, чтобы снять по ней фильм о Ганди!
Светлана подарила Луису Фишеру свои «Письма к другу», второй экземпляр предназначался Кеннанам.
— Поздравляю, Луис. По моей книге фильм не снимут, потому что отыскать актера на роль отца будет сложно.
Луис рассмеялся. Он понравился Светлане. Она так и сияла.
— Вы прекрасно выглядите, Светлана. И такая спокойная, — сказал Джордж Кеннан и повернулся к остальным: — Я ведь прав? — Потом он взял у жены Светланину книгу, чтобы прочитать посвящение. — Так вы написали его по-русски? Отлично! А тебе, Луис, конечно, на хинди? За последнее время вы, Светлана, вынесли столько, что хватило бы не на одну жизнь. Что для вас было самым страшным? Нападки со стороны Советского Союза? Или некоторые рецензии, где вас упрекают за то, что вы защищаете отца? Или навязчивость фотографов и папарацци?
— Светлана никогда не защищала Сталина, — вступилась за нее Аннелиза, которая успела уже взять «Двадцать писем» в библиотеке и в один присест прочесть их. — Я поражаюсь тому, как ей удалось отстраниться и рассказать о собственном отце с объективностью историка.
Норвежка Аннелиза была всегда спокойна и элегантна, хотя иногда эмоции все же прорывались наружу. Временами Светлана сравнивала ее со своей лучшей подругой Мариной: как и та, Аннелиза была хрупкой, но уверенной в себе и несгибаемой. Грубоватые северные черты делали ее старше, однако яркие голубые глаза придавали лицу нежное выражение. Аннелизу нельзя было назвать красавицей, но не обратить на нее внимание было невозможно.
— А еще появились рецензии, и, я бы сказал, таких даже было большинство, в которых Светлану сравнивали с Толстым и Чеховым, — сказал Луис Фишер и картинно, явно иронизируя, вздернул бровь. Правую, отметила Светлана. Смотрел он при этом прямо на свою визави.
Светлана засмеялась, очень довольная.
— Мне показалось, это сродни массовому помешательству: столько статей и рецензий — и все посвящены мне и моей книге… Так вы спросили, что было для меня самым страшным? Видите ли, я всегда не любила праздник Октябрьской революции. Но не столько из-за самой революции, сколько потому, что в ту ночь умерла моя мама. Она покончила с собой, когда мне было шесть лет. Такое человек носит потом с собой всю жизнь. Вы же хотели узнать о самом страшном… я ответила.
Все слушали ее с уважением, какое люди всегда питают к тем, на чью долю выпало больше страданий, чем на их собственную. Посерьезнел и Луис Фишер, склонный к саркастичному черному юмору. Светлана, на поколение моложе остальных, допила аперитив из высокого бокала и продолжила:
— Но меня очень беспокоит качество перевода моей книги. Я плохо выбрала переводчика. Это было еще в Швейцарии, я нервничала из-за непрочности своего положения и сразу согласилась, когда мой адвокат Гринбаум практически навязал мне Присциллу Джонсон Макмиллан.
— Значит, выбора не было?
— Был. Перевод можно было поручить Максу Хейворду, который соглашался немедленно прилететь из Лондона в Нью-Йорк и приняться за работу. Но Гринбаум так давил на меня, предлагая Присциллу, — мол, это молодая женщина, с которой я легко найду общий язык, и так далее, и тому подобное… Лишь потом я узнала, что Хейворд окончил Оксфорд, что он перевел «Доктора Живаго» и что это вообще лучший переводчик с русского на английский.