Я невольно улыбнулась. Всё-таки она нас раскусила.
- Мужчины решили, что я более подходящий типаж для той одинокой нимфоманки.
- И они не побоялись, что она будет вас преследовать, когда узнает правду?
- Они решили, что преследовать будет некого и некогда – жиголо просто исчезнет.
Она снова иронично улыбнулась.
- Легкомысленная у вас труппа.
- Это мои друзья легкомысленные. А вся труппа – это я.
- Что ж, вы хорошо играете, - на этот раз она не иронизировала. – Но одного не пойму: как та женщина не поняла, что вы – не мужчина? И неужели её не привёл в недоумение ваш акцент? Про язык я молчу: такое смешение всего со всем – эсперанто позавидует.
Я развела руками. А что я могла сказать? Что не знаю толком ни одного языка? Что тоже не понимала, как нельзя было не разглядеть во мне женщину?
- Знаете, у меня предложение, - внезапно сказала я. – У вас есть минутка? Давайте выпьем кофе?
Она скосила глаза в мою корзинку.
- Нет, - улыбнулась я. – Не у меня. – Она иронично подняла бровь. – И не у вас. Тут, тут рядом есть же какое-нибудь кафе?
Она рассмеялась.
- Хорошо. Но вы мне расскажете, что это вообще было, для чего и причём тут я.
- Договорились, - улыбнулась я.
Мы вышли. Я сложила свои покупки на заднее сиденье серёгиной машины, попутно сказав ему, шустро улёгшемуся на сиденьях, в салон, что я с судьихой иду пить кофе недалеко. Чтобы не дёргал меня. Он что-то буркнул. Я не стала выяснять, что именно. Потому что объяснять пришлось бы долго. Потом расскажу.
Как только мы расположились и сделали заказ, судьиха приступила к форменному допросу. Как могла, я отвечала ей, прекрасно понимая, что выгляжу в её глазах круглой дурой, а мои друзья – резвыми наивными шаловливыми великовозрастными детишками. Не раз я заслуживала ироничную улыбку и недоверчивое выражение лица. И каждый раз на это я разводила руками.
Мы беседовали уже минут двадцать, как в кафешку ворвалась давняя знакомая нимфоманка Рая-Эсмеральда. Не успела я опомниться, как на меня обрушился град упрёков и претензий. Снова…
- Ах вот как! – кричала она. – Обхаживаешь очередную дуру? Чтобы тянуть с неё деньги потом? А как же я? Как ты смеешь меня игнорировать? Я на тебя столько времени убила! Столько денег потратила! А ты!.. Ты просто мерзавец!
«Очередная дура» сидела и от всей души наслаждалась спектаклем. Я поймала её взгляд, как будто говоривший: «Будете продолжать играть – как? – или ошарашите её правдой?». Пока лился поток ора, я успела поразмыслить: если я открою правду этой скандалистке, то она же меня со свету сживет. И спасаться мне только в космосе. А я не настолько богата, чтобы туда хотя бы туристом лететь. Придётся доиграть этот фарс. И, на полной импровизации я вскочила со стула и со всей дури хлопнула об пол какую-то фаянсовую мелочь со стола. Солонку, что ли…
- Баста! – заорала я громовым голосом. – Торговая базарка ведёт себя лучше, чем ты! – орала я, нещадно коверкая слова, вставляя итальянские идиомы. Я-таки начала изучать язык. Но ещё более я пыталась найти итальянские ругательства, какие сейчас применяла направо и налево, заслужив оторопь заткнувшейся бабы и похохатывание судьихи. Видимо, в отличие от этой дуры, язык она знала… - Что ты на меня тратила – я всё вернул! – орала я. – Предлагал вернуть по почте, чтобы не слышать твоего крика. Сама отказалась! – Театрально я сорвала с руки золотые часы – её подарок, и об пол ударила их со всей дури. Сверкающие всеми цветами искры разлетелись во все стороны. – Долго ты будешь попрекать меня подачками, мерзкая баба? Мне в монахи уйти из-за того, что ты меня в покое оставить не можешь? Не дождёшься! Такой липкий пластырь хорош камеру автомобиля держать – никогда не сдуется! А как человек – это просто мрак кошмарный! Иди к мужу, роди ребёнка и оставь людей в покое от себя!
Что я орала ещё – я не помню. Но топала ногами, трясла руками я до изнеможения. Мёртвая тишина была мне наградой. Царственно оглядев зал, я подала руку судьихе.
- Пойдёмте, Елизавета Петровна. Здесь стало слишком неуютно.
Розовая от сдерживаемого смеха, судьиха подхватила сумку и, задрав подбородок и сдвинув брови, чтобы не улыбаться, она поднялась, продела свою руку в мою крендельком, и мы обе, гордые, как королевская чета, вышли из остолбеневшего кафе. Гоголь бы позавидовал этой немой сцене…