Во взгляде, которым встретил меня Савельев, не было надежды. Он так и не сумел освободиться от пут: у его АК-74 не было штык-ножа.
– Значит, СПК? – холодно спросил я. – Значит, как раз за СПК? – И не выстрелил, но ударил так, что мой давний тренер по боксу только неодобрительно покачал бы головой и пробормотал что-нибудь про «удар ниже грыжи». – Станция переливания крови, значит?
Савельев сложился пополам, как шезлонг, и повалился на пол, а я еще раз спросил:
– Ты умеешь молиться?
Я так и не убил его. Он выглядел таким жалким и униженным, когда валялся у меня в ногах и лепетал что-то про механизм насильственной адаптации, которому подвергается каждый омоновец третьего уровня, какие-то необратимые изменения в организме, из-за которых ему, в частности, нельзя подниматься выше второго уровня, иначе у него просто… В этом месте лепет стал особенно неразборчивым, но кажется, смысл сводился к тому, что у рядового просто разорвется голова. «Возможно, возможно», – приговаривал я, приставив дуло ко лбу Савельева, а он трусливо жмурился и снова скулил про глубоководных рыб, которые погибают задолго до того, как их вытаскивают на поверхность. Я брезгливо морщился и отводил оружие.
Кроме того, кто-то ведь должен был перевести стрелку.
После его ухода мы долго ехали молча. Петрович по-прежнему высекал искрУ посредством цЕпочки, Ларин делал вид, будто следит за скоростью движения, а я просто ехал и боялся лишний раз взглянуть на часы.
Спустя какое-то время на приборной панели зажглась и замигала зеленая лампочка. Что означает ее свет, никто не знал, Савельев не предупредил нас на этот счет, но под лампочкой располагалась кнопка и по рисунку на ней можно было догадаться, что кто-то вызывает нас по внутренней связи. Непонятным оставалось только кто и откуда.
Я нажал на кнопку.
Только для того, чтобы в последний раз насладиться звуками незабываемого голоса.
Глава двадцать третья
«Станция назначения. Конечная. Вам сходить…»
– Это беспредметный спор! – кричала Лида. Я был бы рад остаться непреклонным, но такой, разгоряченной, она казалась еще красивее, и я понимал, что долго мне не продержаться. Тем более что все сказанное ею было правдой. – Ты гораздо нужнее там, поэтому пойдешь первым. Кроме того, я… Я просто боюсь!
– Ну давай же! – умолял Петрович, подталкивая меня к кабинке телепорта. – Девчонка пойдет за тобой, клянусь. Сразу же и пойдет. Только, ради Христа, побыстрее. Женька же сейчас сломается, накх!
Я посмотрел в сторону входа. Создавалось впечатление, что Женя держится из последних сил, упираясь спиной в массивную дверь, а ногами – в землю. Его очки болтались на одном ухе, а цвет лица достиг крайней степени красноты. Словом, Женька откровенно ломался. Пока в его усилиях не было смысла – дверь надежно держалась на засове и шести полуметровых штырях, вогнанных в стены, – но едва ли так будет продолжаться до бесконечности. Насколько я успел заметить, с той стороны в бункер ломились как минимум пятеро.
Поймав мой взгляд, Женя пробормотал что-то. Я разобрал только «Павел», «Вселенная» и «телепорт, который нас разделит». Должно быть, опять формулировал нечто в каноническом виде.
Я заглянул в глаза Лиде.
– Поклянись, что пойдешь за мной!
– Клянусь! – Она быстро кивнула. – Нет, правда…
– Ладно. – Я пошел самостоятельно. Лида неотрывной тенью следовала за мной.
– Ну слава тебе… – Петрович мельтешил рядом. – Ты все запомнил, Паш?
– Все, – ответил я и повторил специально для Петровича: – Я захожу внутрь, закрываю дверь, кручу ручку, выбираю на пульте станцию назначения, и жду пятнадцать секунд.
– Ага! Это чтобы оператор успел выйти перед пуском. Отправляли-то только сырье.
– Все мы в некотором роде… – глубокомысленно заметил я. – Только стоп! Если телепорт не приспособлен для переноса людей, почему у него пульт управления внутри, а не снаружи?
– Секретность! – посетовал Петрович. – Станцию назначения положено было знать только оператору. Опасались диверсий.
– А-а… – сказал я.
– Тогда пока, что ли? Я побегу…
И Петрович, передернув затвор автомата, устремился ко входу в бункер, на помощь Ларину. Дверь угрожающе бухала, засов мелко подпрыгивал в своем гнезде. Ларин пытался улыбаться.
– Прощай! – крикнул я вслед Петровичу.
– Прощаю, накх, – отмахнулся он.
Эта фраза стала последним, что я услышал от Петра Алексеевича. Два слова, вместившие в себя всю его широкую натуру.
При ближайшем рассмотрении кабина телепортации смахивала на телефонную будку, только непрозрачную и еще более тесную. Дверца кабины была приоткрыта.
Прежде чем войти внутрь, я обернулся и сказал:
– Ты обещала мне, помни!
– Я помню. Как я найду тебя?
– Завтра в десять утра на «Павелецкой», идет?
– Идет. В центре зала?
– Только не в центре! И вообще, лучше не внутри. Давай у выхода с радиальной.
– Хорошо. На вот, надень куртку. – Лида протянула ее мне. – Там будет прохладно.
– Надеюсь.
Она выглядела так трогательно. Мне так хотелось поцеловать ее на прощание. Но не разбитыми же губами!
Лида понимающе кивнула и сказала:
– До завтра. Только ты, пожалуйста, успей.
Я плотно прикрыл за собой дверь.
Пол кабины слабо фосфоресцировал. Внутри было даже теснее, чем казалось снаружи. Петрович говорил правду: вдвоем здесь было не разместиться. Когда я покрутил ручку, торчавшую из стены справа от входа и из-под потолка кабины чуть ли не мне на голову спустился пульт управления, напоминающий кассовый аппарат советского производства, места для маневра не осталось вообще.
Пульт опустился до упора и повис на тонкой трубке на уровне моей груди. Раздался громкий щелчок, и на электронном экране, там, где обычно высвечивается цена товара, возникли бледно-зеленые цифры: «15». Затем почти сразу же: «14». Я понял, что начался обратный отсчет и мне следует поторопиться.
Помимо экрана, на пульте имелось около трех десятков одинаковых прямоугольных клавиш. Надписи на них, очевидно, обозначали имена станций. Вот только… «Рабкриновская», «Западное Баталово», «Плеяды»… Какого черта? Что еще за плеяды?
«Патетическая», «Волховынская»… А где же моя «Новослободская»?
Когда на экране загорелось «10», я уже убедился, что «Новослободской» мне не найти. «Нет, так мы не договаривались!» – в смятении думал я, пока моя рука беспомощно металась над пультом.
«Шарикоподшипниковская», «Северное Моргазмово» – уже теплее, но мне туда не надо.
«Площадь Ногина», «Лермонтовская» – еще теплее, но как-то непривычно. К тому же, я не помню, где это.
«Ждановская». Это, кажется, теперешнее «Выхино». Странно, почему не «Мариупольская»? Я пожал плечами и потерял еще одну секунду.
«Кировская», название перечеркнуто, поверх него чем-то острым нацарапано «Мясницкая». Где это? В Москве?!
Секунды мелькали «5». «4», «3»… Что будет, если я не успею выбрать? Телепортируюсь в никуда?
«Северная Грива», «Непобедимая», «Дзержинская»…
Я ткнул пальцем в последнюю клавишу точно в момент обнуления счетчика.
И тут раздался взрыв.
Точнее, не раздался – он был беззвучным, – а просто произошел. Да, именно так, как принято сообщать в утренних новостях: «Минувшей ночью на улице такой-то в подъезде жилого дома произошел…» Телеведущим легко сохранять нейтральный тон, им же не доводилось присутствовать в эпицентре взрыва.
Больше всего это походило на выстрел из плазменного турбогенератора, каким я его себе представляю. Взрыв раскаленной плазмы разорвал меня на двадцать тысяч кусков. Большинство из них сразу же испарилось, но некоторые неопрятными ошметками попадали на бесконечный конвейер рисодробильной фабрики имени вечно живого Мао. Нежные руки работниц фабрики брали меня с конвейера, клали в ступки и растирали тяжелыми серебряными пестиками. Содержимое ступок было впоследствии высыпано в большой цинковый жбан и кремировано. Мой пепел развеяли, если я не запутался в ощущениях, где-то над Гангом, но потом передумали и собрали обратно, для чего в низовьях реки было установлено величайшее в мире чайное ситечко. Молекулы меня отделили от ила и водорослей и передали для реставрации военным хирургам в комбинезонах защитного цвета. Те с присущей им неторопливостью принялись воссоздавать мой образ по фотографии пятилетней давности, вклеенной в паспорт. И это было хорошо: после того, как все закончилось, я чувствовал себя помолодевшим на пять лет, но в то же время плохо: на фотографии я был представлен не полностью, должно быть, поэтому все мое тело от плеч и ниже немилосердно болело и казалось неродным. Я дал себе клятву, что, если мне случится дожить до двадцати пяти, в следующий раз я сфотографируюсь на паспорт в полный рост.