– Ты взяла кое-что мое, девочка, а я не из тех, кто поощряет воровство. Поэтому я заберу у тебя все. Сначала отниму жизнь. Затем превращу в столб дыма тех, кто тебе дорог, а когда их не станет, сровняю с землей весь Третий округ. Следующие сто лет любой глупец, пожелавший обокрасть меня, вспомнит тот черный день, когда Саэрис Фейн оскорбила корону Зилварена и сто тысяч человек поплатились за это.
5. Ересь
Из-за меня на костер отправится целый округ. Сто тысяч человек превратятся в пепел и кости. Она не могла говорить серьезно. Элрой рассказывал мне, как они однажды забивали коров. Они вгоняли им в лоб острый болт, заставая врасплох. Вот так и чувство вины обрушилось на меня после обещания королевы – ни с того ни с сего. Прямо между глаз.
Королева Мадра резко повернулась – ее платье зашуршало, меняя цвет, словно радужные разводы на поверхности масла, – и направилась прочь по огромному залу. Ее шаги казались бесшумными.
– Заставь ее петь, Харрон. Я хочу услышать, как ее крики эхом разносятся от подземелий до башен. Слишком давно мы не слышали ничего приятного.
Больная. Сумасшедшая. Вот кем она была. Прекрасное лицо Мадры обманывало многих, но за маской, которую она носила, клокотала темная, уродливая бездна. Я видела ее. Чувствовала в словах. Бесчисленные ужасы, которые эта женщина приказывала совершить своим сладким, мелодичным голосом…
Глаза Харрона остекленели, когда он потянулся за мечом. Звук, с которым клинок заскрежетал по ножнам, наполнил воздух. Он не испытывал угрызений совести. Никакого сожаления. Какое бы сочувствие ни проснулось в нем, когда он вел меня сюда из камеры, оно исчезло, сменившись… ничем.
Когда гвардеец напал на меня, он сделал это быстро и тихо.
Значит, так все и закончится. Моя жизнь оборвется в мгновение ока, мой застрявший в горле крик не успеет вырваться наружу. Но Мадра хотела, чтобы мои вопли наполнили дворец. Она так сказала, и Харрон исполнит ее слова в точности. Я никак не могла помешать ему: запястья все еще были связаны, и у меня не было возможности сопротивляться. Я пнула его ногой в живот, вложив в удар всю силу, но он отразил его, увернувшись с выражением скучающего презрения.
– Для тебя это ничего не значит, да? Лишить жизни невинного человека.
Что-то промелькнуло на его лице. Не сочувствие. Скорее… усталость.
– Ты не невинная. Ты воровка, – бесстрастно ответил он. Его ладонь железной хваткой сжала мою руку выше локтя. Я пыталась упираться каблуками, чтобы замедлить его, пока он тащил меня через зал, но камни под ногами были слишком скользкими.
– В Третьем округе полно воров, – выплюнула я. – Это единственная возможность выжить. Мы берем больше, чем нам дают, или умираем. Это простое решение. Ты бы поступил так же, если бы выбор стоял между жизнью и смертью.
– Не думай, что знаешь, куда указывает мой моральный компас, девочка. – Он дернул меня вперед и зарычал, когда я попыталась вырваться. Плечо пульсировало, обещая вывих, если я еще немного напрягу сустав, но я готова была пойти на многое, чтобы выжить, и кража – наименьшее из всего. Если вывих плеча позволит мне бежать, то я вытерплю эту боль.
– Легко судить… когда у тебя все хорошо, – выдавила я. – Но когда твоя семья умирает…
– Смерть – это открытая дверь, через которую пройдет каждый. По ту сторону ждет покой. Считай, тебе повезло, что ты вообще отправилась в путь. – Толкнув вперед, он повалил меня на землю. Я тяжело приземлилась на бок, ударившись головой о камень, из глаз посыпались искры. Какое-то мгновение я могла только хватать ртом воздух от боли, расколовшей череп. Зрение прояснилось как раз вовремя, чтобы увидеть, как Харрон заносит меч.
– Если уж на то пошло, я сожалею, – сказал он. А затем с размаху обрушил клинок.
Молния пронзила меня насквозь до самого мозга. Раскаленное добела ощущение превосходило боль. Это было нечто большее. Настоящая агония, подобной которой я никогда не испытывала, разорвала разум, и мой ужас только нарастал. Я даже не знала, что такая боль существует. Волна влажного жара разлилась по животу. Я посмотрела вниз и тут же пожалела об этом. Меч Харрона вонзился мне в живот, металл вошел глубоко. Брови капитана сошлись на мгновение – крошечная вспышка того, чему он отказывался поддаваться, – а затем черты его лица разгладились.