— Я заставлю тебя уйти, если… если придется, — выдавил он из себя.
Заставит меня? О, он бы заставил меня, не так ли? Этот гребаный мудак. Я пыталась помочь ему, а он решил оттолкнуть меня. Как он мог так бесить, даже когда был беспомощен и терял сознание от боли? Я ответила ему четко, чтобы не осталось никакого недопонимания.
— Если ты используешь клятву, которой добился от меня обманом, чтобы заставить меня покинуть эту комнату прямо сейчас, я никогда не прощу тебя. Я найду способ сделать твою жизнь абсолютно невыносимой. И вообще, пока мы здесь и так мило беседуем об этом, ты больше никогда не будешь принуждать меня против моей воли. Ты меня услышал? Ты понял?
— Мне не нужно…
— Я не шучу, Фишер. Если у тебя есть хоть капля уважения ко мне, если я тебе хоть немного небезразлична, ты никогда, никогда больше не будешь принуждать меня. Ты меня понимаешь?
Он облизнул губы, прожигая меня взглядом. Несмотря на то, что он видел меня перевернутой, он, похоже, смог разглядеть ярость на моем лице, потому что его веки сомкнулись, и он слабо кивнул.
— Я… понимаю.
— Отлично. А теперь перестань прогонять меня. Я остаюсь.
Снова кивок.
— Хорошо.
Следующие четыре часа — не один, не два, четыре — были тяжелыми. Оникс прятал нос в простынях, когда очередная волна боли и исступления накрывала Фишера. Я держала его изо всех сил, когда его тело сводило судорогой и он выгибался на кровати, но это, похоже, не помогало, и я позволила ему напрягаться и дрожать. Цепочка на шее Фишера прилипла к его коже, кулон со скрещенными кинжалами, обвитыми виноградными лозами, покоился во впадине горла, мокрый от пота, а я смотрела на эту проклятую штуковину, недоумевая, какого черта она не выполняет свою функцию. Все дело было во ртути. В этом у меня не было никаких сомнений. Даже если бы я не заметила, как сильно она растеклась по его радужке, я бы догадалась об этом по словам, которые постоянно звучали в глубине моего сознания.
Аннорат мор!
Аннорат мор!
Аннорат мор!
Гремело в моих ушах.
Несло мрачное предзнаменование.
В самые темные часы ночи, когда луну, должно быть, закрыли тучи, а в комнате сгустились тени, Фишер ненадолго затих.
— Расскажи мне что-нибудь. Отвлеки меня. Иногда бывает легче, когда… я думаю о другом.
Я провела руками по его плечам, поглаживая большими пальцами его напряженные мышцы, как делала это весь последний час. Я не удивилась, когда чернила под его кожей подобрались ближе к тем местам, где наши тела соприкасались. Я смотрела, как они поднимаются по моим пальцам, образуют странные формы, превращающиеся в руны и тонкие узоры, по мере того как они продвигались вверх. Была большая вероятность, что утром они никуда не денутся, но сейчас мне было все равно.
— О чем тебе рассказать? — спросила я.
— О чем угодно. Расскажи мне о своей жизни… до всего этого.
Я немного посидела, размышляя над его просьбой. Я не знала, с чего начать. Было много того, чем я не хотела делиться. О многом не хотелось вспоминать. Опасные уголки моего сознания, в которые я не хотела возвращаться.
Голова Фишера сдвинулась на моем животе.
— Почему ты так хмуришься? — спросил он. Я опустила взгляд и обнаружила, что он смотрит на меня. По его лбу больше не катился пот. Дрожь, казалось, тоже немного утихла. Облегчение.
— Я не знаю. У меня очень мало светлых и счастливых воспоминаний о Зилварене. — Последние несколько часов я много раз прикасалась к коже Фишера, поэтому, даже не задумываясь об этом, провела пальцем по его лбу, по виску, убирая мокрые волосы с лица. Он закрыл глаза, его ресницы были тонкими и изящными, как мазки черной туши на бледной коже.
— Я не хочу яркого и счастливого, — хрипло прошептал он. — Я хочу настоящего.
Это было тяжело услышать. Такие слова от мужчины, отказывающегося отвечать на мои вопросы о нем, вполне могли заставить девушку закричать от ярости. Но мои подозрения, что Фишер связан каким-то словом или магией и действительно не может ответить, в какой-то момент укрепились в моем сознании, как факт. И тем не менее. Он лежал в моих объятиях, беспомощный и уязвимый во всех смыслах этого слова. Обнаженный. Я тоже могу немного побыть уязвимой.
— Мой отец умер, когда мне было два года. Я его даже не помню. Моя мать была на четвертом месяце беременности Хейденом, когда это случилось. Песчаная дюна обрушилась на торговый форпост на стеклянных равнинах. Его либо раздавило, либо он задохнулся насмерть, одно из двух. А когда мы потеряли источник дохода, моя мать стала проституткой, — прямо сказала я. В Зилварене это не было секретом. Все знали Айрис Фейн — либо по обмену читов на ее время, либо потому, что другие женщины в нашем округе целыми днями громко жаловались на то, что среди них живет распущенная женщина. — Она продавала свое тело в основном за еду и воду, но и деньги тоже зарабатывала. Ее клиентами в основном были стражи. Люди Мадры. Пять дней в неделю она работала в этом месте рядом с рынком. «Доме Калы». Там была своя охрана, так что женщины по большей части были в безопасности. Один крик из спальни — и пять здоровенных ублюдков выбивали дверь и вытряхивали все дерьмо из того, кто доставлял неприятности. Но иногда она работала и дома. Чтобы свести концы с концами. Я наблюдала через щель в двери ее спальни, когда приходили стражи, величественные и гордые, облаченные в свои золотые доспехи.