Мы долбим топором, пока кислород еще есть в легких. В конце концов становится невозможно находиться сверху, дым клубиться именно там, и мы вынужденно ненадолго слезаем, так как от сильного кашля и он и я начали задыхаться.
Его зеленые глаза так сверкают, что я ненадолго засматриваюсь, словно нахожусь не в конюшне, а в горных рудниках, где добывают изумруды. Не знаю, по крайней мере мне кажется, что они сияют также. Мне нравится, что он не боится, его глаза постоянно ищут иной выход из ситуации и это действительно придает мотивации. В итоге он принуждает меня остаться внизу, пока сам наверху орудует топором. Движения уже не такие резвые, и я понимаю, что у нас обоих кончается кислород. Я пытаюсь помочь магией, но огонь только сильнее вспыхивает, обдавая меня жаром.
Почему-то я до последнего не верю, что мы умрем. Страха нет, словно я уже использовала возможность сгореть в пожаре, и теперь в очередной раз судьба этого не допустит.
- Ты слышала?! – он спрыгивает с лестницы, почти потеряв равновесие, и приземляется на ладони. Он крутит головой по сторонам.
Я закрываю глаза и начинаю прислушиваться. Ощущение будто по крыше бьют ветки дерева. Но деревьев рядом с конюшней нет. Она стоит далеко от сада, как и от особняка. Прекрасное место, чтобы устроить пожар, который не сразу заметят.
- Думаешь нас спасут?! – в моем голосе столько надежды, что на лице мальчика появляется досада. Он должно быть и сам был не прочь поверить в это, но хоть кто-то из нас двоих должен был сохранять остатки реализма.
Он пожимает плечами, и мы практически ползком добираемся до источника звука. Я не могу понять, что там находится из-за дыма, но кажется Эрик, осмотревший конюшню еще прошлой ночью, понимает, что происходит.
Мы уже не в состояние кричать, поэтому из последних сил доползаем до дымохода, поднимающегося к крыше от камина. Кто бы мог подумать, что у них даже в конюшне он есть. Эрик берет в руки топор и начинает стучать железным концом по каменной кладке. Звук получается громкий, но треск пожара его все равно немного глушит.
В моей голове вертится осознание, что если это не помощь, то мы потеряли возможность выбраться, уйдя от окна. Обратно сил добраться уже не будет, как и продолжать пробивать дыру.
Несколько секунд ничего не происходит и наступает мертвая тишина. Огонь коробит сено и деревянные доски, но нас интересует совсем иной звук, и мы с замиранием ждем ответа.
Когда из трубы падает веревка мы почти готовы кричать от радости, но лишь заходимся в очередном приступе кашля.
- Сначала ты, - в его взгляде твердость недоступная семилетнему мальчишке. – Это из-за меня ты тут.
Я хочу сказать, что это не так, но понимаю, что только потрачу драгоценное время. Я обвязываю веревку вокруг талии и ног, пытаясь придумать, как сделать так, чтобы удержаться на ней. Выходит, коряво и неправильно, но я даже не представляю, как из этого можно сделать что-то другое. Закрываю глаза и дергаю свой конец.
Меня тянут медленно, но я все же поднимаюсь. В трубе горячо, я зажимаю рот и нос, стараясь вообще задержать дыхание. Сейчас мне наплевать на паутину, которую собирает мое лицо, на пепел остающийся на щеках, собранный мною со стенок дымохода. Я лишь надеюсь, что тот, кто тянет меня вверх не отпустит веревку. Я даже вспоминаю о легенде, что рассказывал нам отец, думая о том, что если бы знала молитву, то попросила бы Ньёрда мне помочь. Но он в темнице, и его положение гораздо хуже, чем у меня.
Наконец я вижу свет. Он тусклый, но мне кажется ярким, словно светит не луна, а солнце. Еще я вижу глаза. Янтарные. Антон. Он смотрит на меня ошарашено, явно не ожидая увидеть. Я соскакиваю, не дожидаясь его помощи и захожусь в приступе кашля, пытаясь нахвататься воздуха. Здесь тоже полно дыма, но он развеивается ветром, облегчая возможность дышать. Затем развязываю веревку и кидаю вниз.
- Там Эрик? – наконец Антон приходит в себя, перекидываясь через трубу кричит ему, чтобы тот быстрее завязывал петлю. В ответ тишина, но я понимаю, что расстояние приличное и звук просто не дойдет. Тем более вряд ли у него там достаточно кислорода чтобы кричать.
Проходит несколько минут, но веревку так никто и не дергает. Все внутри меня сжимается, а комок подкрадывается к горлу, сдавливая шею. Мы смотрим, друг на друга не произнося ни слова, оба понимая, что там происходит.