ТАМ РОСЛА В КОКОНЕ защищенности и нежности, которым ее окружили в тесном семейном кругу, росла, пользуясь двумя привилегиями: могуществом Александра и чувством стыда, которое испытывала Маи, предавшая свои патриотические устремления. На день рождения ей пекли торт с кремом, и он обозначал отчетливую границу между нею и детишками из деревни, в которой обитали кули и их семьи. Александр и Маи, ее родители, а также кормилица, садовник и кухарки окружали ее столь прочной стеной, что у нее не возникало никаких возможностей поиграть с детьми работников. Однако в тот день, когда враждующие лагеря решили вступить в открытое противостояние, все оказались на одном общем поле боя. Снаряды не делают различия между теми, кто задыхается в дыму от горящего каучука, и теми, кто берет уроки игры на фортепьяно. С теми, кто таскает стокилограммовые рулоны латекса, и теми, кому руки нужны только в делах любви, перед последним вздохом обходятся совершенно одинаково. До появления дронов, до атак на расстоянии, до тех времен, когда люди научились стрелять, не пачкая при этом ни рук, ни взора, зоны боевых действий были единственным местом, где все обретали полное равенство, истребляя друг друга.
Именно таким образом судьбы Александра и Маи соединились навеки с судьбами их работников: все они погибли в одном и том же месте, тела одних упали на тела других под обломками, под безмолвием ужаса, под ливнем искр, мечущихся среди деревьев.
Укрывшись под непробиваемым сейфом, который стал им надежным щитом, и под сундуком с посудой, кормилица умудрилась спасти Там и, по сути, стала ее матерью.
ТАМ И КОРМИЛИЦА
КОРМИЛИЦА ВЫВЕЛА ТАМ из убежища в момент первого же затишья, когда единственным немолчным шумом, рассекавшим залитый светом город, стал шум лопастей вентиляторов. Они вдвоем бросились бежать в сторону, противоположную от фабрики, — ритм дыхания подстроен к ритму шагов, под нестройные крики птиц, подальше от трупов, у которых отобрали их суть и их чувства. Земля лежала нагая, танец солнца и ветвей прекратился. Тропический климат проявил свою жестокость — без фильтров, без жалости. Благодаря любезной помощи мальчика — погонщика буйвола, солдата — водителя джипа, шофера, который вез пустые кувшины, они за несколько недель добрались до родной деревни кормилицы. Там — лицо ее превратилось в маску из пыли — представили новому «старшему брату» и новой «бабушке». В дорожной грязи ее светлые волосы и кофейного цвета глаза потускнели, ветра стерли красные розочки с ее платья. Срезанный цветок — детство ее увяло, не распустившись.
В Май-Лэ Там прожила три года. От «бабушки» она научилась подбирать зернышки риса, которые выпадают из снопов в процессе веяния и обмолота. И в Май-Лэ, и во многих других деревнях детей растили бабушки и дедушки. Нужда заставляла отправлять самых работоспособных членов семьи туда, где можно что-то заработать. Долг заставлял тех, кому удавалось зарабатывать, помогать тем, кто от них зависел. Любовь заставляла родителей, мать или отца, бросать детей, чтобы они не видели страшной картины: как он оправляется после потока оскорблений, вылитых на него в доме или в свинарнике, собрав перед тем черепки разбитой миски, которой его стукнули по голове.
СЛУЖАНКА И АЛЕКСАНДР
ДВА С ЛИШНИМ десятка лет пришлось дожидаться служанке Александра, прежде чем ее, после рождения Там, повысили до кормилицы. Она единственная претерпела все внутренние и внешние ненастья, познала все глубины печали, все безысходные безумства своего хозяина. Она умела распознавать надвигающуюся беду по стуку его каблуков по плиткам пола. Одна лишь она могла измерить тяжесть его тоски по родине и нежелания пускать корни во Вьетнаме. Поначалу он еще носил пиджак и видом своим напоминал инженера, в отличие от предшественников в мятых несвежих рубахах нараспашку. Он заставлял себя сидеть на стуле прямо, чтобы не выглядеть развязным, как его соотечественники. В отличие от более пожилых собственников, он погружал руки в красную почву, чтобы почувствовать ее на ощупь, как и туземцы. Но потом, невозмутимо и неотвратимо, тело его начало подражать повадкам ему подобных. Сам того не сознавая, он стал все чаще бить своих кули по затылку, винить их в спаде производства — вместо того, чтобы внимательнее всмотреться в отравленные корни деревьев. Старый вояка, закаленный муссонами, финансовыми проблемами и утратой иллюзий, все меньше и меньше отличался от прочих хозяев.
Кормилица поступила к нему на службу в пятнадцать лет: девочка, разлученная со своим внебрачным ребенком. Поначалу ее назначили бонной бонны старшей бонны. Она последней доедала остатки любой трапезы, хотя именно ей приходилось ощипывать курицу, чистить рыбу, рубить свиную тушу… В день ухода своей непосредственной начальницы она унаследовала все хозяйственные дела в спальне Александра, сиречь теперь ей полагалось сторожить его отдых, оставаясь при этом совершенно незаметной. По складкам на простыне она могла определить, в какие ночи Александр, измученный заботами, сидел на краю постели, уронив голову на руки. По волоскам цвета воронова крыла и местам, где они обнаруживались, она умела до тонкостей восстанавливать хореографию его амурных услад. За годы, прожитые у Александра в кильватере, у нее развилась логика, с помощью которой она сокращала некоторые его расходы. Она стала хранительницей гроссбуха, откуда были вырваны страницы, а на месте их лежали пачки банкнот и золотые кольца, нанизанные на цепь, тоже золотую, в двадцать четыре карата. Твердый переплет гроссбуха она проверяла каждый день, после того как стирала с него все следы пальцев Александра. В итоге ворам было бы непросто отличить эту книгу от прочих, стоявших на этажерке. Кормилица стала тенью, следовавшей за тенью Александра. Его ангелом-хранителем.