Благодаря разговору в поезде с попутчицей-физиком Эмма-Джейд узнала, что ученые работают с неизвестными известными, а также с неизвестными неизвестными, поскольку существует непостижимое и невозможное. После этого разговора она стала лучше понимать Уильяма, а кроме того, превратилась в одну из тех ненасытных, что считают, что знакомства — это единственная форма бесконечности, доступная людям. По этой самой причине Уильям продлил контракт с Эммой-Джейд на неопределенный срок. Он пытался не упускать мир из виду, глядя на него глазами Эммы-Джейд.
ЭММА-ДЖЕЙД
ЭММА-ДЖЕЙД ПЕРЕСКАКИВАЕТ из одного часового пояса в другой на одной ножке, будто в игре в «классы». Перемещается между ними, сбившись со счета. Ей часто выпадают дни в тридцать часов длиной и скачки во времени — часы ее раз за разом показывают одно и то же время. Перелеты позволяют ей по несколько раз в году насладиться видом цветущих магналий. За одну и ту же осень она успевает собрать и сравнить листья, опавшие с кленов в Бремене, Киото и Миннеаполисе.
Она из тех, благодаря кому в аэропортах кипит настоящая жизнь. Теперь там нередко можно обнаружить рояль и пианиста, который с одинаковой самозабвенностью играет Бетховена или Селин Дион, дабы хоть немного облагородить бургеры и суши, которые подают на пластиковых тарелках. В некоторых аэропортах появились библиотеки, залитые теплым светом, и тихие молитвенные залы, где верующие могут побеседовать с богами, прежде чем вернуться в лоно технологий, поднявшись на борт самолета. В некоторых терминалах имеются шезлонги перед большими окнами, куда падает солнце, или массажные кресла перед высоченными стенами, увитыми роскошными растениями с пяти разных континентов: корни одних сопрягаются с молодыми побегами других. Азиатские папоротники, южноамериканские бегонии, африканские фиалки радостно и самозабвенно произрастают бок о бок, заверяя пассажиров, что те не утратили контакта с внешним миром. Посреди огромных залов ожидания оазисами всплывают острова ресторанов. Кулинарная география более не уважает никаких карт. Маринованные оливки оказываются в одном глиняном горшке с исландской селедкой, а пад-тай конкурирует с фиш-энд-чипс и сэндвичами с ветчиной. В самых шикарных заведениях предлагают икру и шампанское. Тут можно отпраздновать одинокий юбилей в компании воздушных шаров и случайных спутников.
Только наметанный глаз способен выхватить Эмму-Джейд из этой толпы. На ней всегда один и тот же серый кашемировый пуловер — из шерсти одновременно легкой и теплой. В шкафу у нее всегда дожидаются еще три таких же пуловера — на замену нынешнему, когда он протрется под давлением плечевого ремня или под грузом преодоленных километров. Этот пуловер обволакивает ее и становится ей защитой в местах, где остался след чужаков, оказавшихся там до нее. Это ее укрытие, ее передвижной домик.
Перед посадкой Эмма-Джейд обычно перекусывает, чтобы крепче уснуть после того, как она займет место в салоне, после того, как самолет займет свой эшелон, а саму ее окутает запах женщины, которая перепробовала слишком много духов в дьюти-фри, и запах мужчины, который пробежался из терминала в терминал в слишком толстом пальто.
ЭММА-ДЖЕЙД И ЛУИ
В ТО УТРО ЛУИ ПРОСНУЛСЯ первым из всех пассажиров и оказался первым в очереди на посадку. На нем униформа профессионального путешественника: серый стальной чемодан, антрацитовые брюки, легкая черная куртка, тянущаяся, облегающая тело. Все цвета — темные, неприметные, почти незримые. Эмма-Джейд с первого взгляда определяет, что Луи приветствует своих соседей с подчеркнутой любезностью, дабы держать их на расстоянии и избежать всяческих разговоров. Ему, как и ей, часто приходится ночевать на земле, под облаками. Ей, как и ему, легко спится и в кресле, в тесном пространстве пронумерованных рядов, и в комнатах с цифрами на дверях.
Она поторопилась, чтобы оказаться в очереди второй, прямо за ним. Взглянула на его паспорт, уже раскрытый на нужной странице, что означает, что он потом аккуратно поставит свой чемодан на багажную полку и не будет перекрывать другим проход.
Эмма-Джейд почувствовала определенную гордость из-за того, что и на ней одежда профессиональной путешественницы, как и на Луи. Ручку чемодана она держит в левой ладони, готовая прянуть вперед при первом же звуке из громкоговорителя. Во всех странах и всех аэропортах голос, который объявляет посадку на рейс, звучит с одной и той же интонацией, ритмом, на том же дыхании. Эмме-Джейд не терпится услышать треск в динамиках, когда стюардесса включит объявление о начале взлета. Ей не терпится поудобнее устроиться на своем месте и уснуть еще до отрыва. Ей не терпится вновь оказаться в этой тесной вселенной, где, как ей кажется, она наедине с собой, хотя сосед ее неминуемо вдыхает ее воздух, его локоть на подлокотнике неминуемо сталкивается с ее локтем, а еще она узнает фильм, который решил посмотреть кто-то другой. Сосед же точно услышит, как во сне у нее в горле клокочут слезы. Запахи самолета, неподвижность пассажиров и непрерывный гул двигателей каждый раз вызывают у нее дрожь где-то в глубине желудка и необоримое желание уснуть покрепче, едва ли не до бесчувствия.