ФОТОГРАФИИ НЕ СМОГЛИ сохранить душу наших первых рождественских елей. Ветви, собранные на окраине Монреаля и вставленные в отверстие в диске запасного колеса, покрытого белой простыней, казались лысыми и совсем не волшебными, но на самом деле были куда красивее, чем наши сегодняшние двухметровые деревья.
Родители часто напоминают мне и братьям, что не смогут оставить нам деньги в наследство, но мне кажется, они и так уже поделились с нами своим богатством — памятью, позволяющей увидеть красоту в грозди глицинии, уловить эфемерность слова, силу восхищения. А еще они наделили нас способностью ходить, чтобы мы шли навстречу нашим мечтам, шли бесконечно. Вполне достаточный багаж для самостоятельного странствия. Иначе — лишний груз: перевози имущество, застраховывай, содержи.
Вьетнамская поговорка гласит: «Боятся только длинноволосые, ведь за волосы не оттаскаешь того, у кого их нет». Вот я и стараюсь, насколько это возможно, приобретать лишь те вещи, которые не превышают мой рост.
ХОЧЕШЬ НЕ ХОЧЕШЬ, ПОСЛЕ НАШЕГО бегства на судне мы научились путешествовать налегке. У господина, сидевшего в трюме рядом с моим дядей, вообще не было багажа, даже небольшой сумки с теплой одеждой, как у нас. Он вез все на себе. У него были плавки, шорты, брюки, футболка, рубашка и свитер, накинутый на плечи, а остальное — в телесных полостях: бриллианты были в молярах, золото — на остальных зубах, а свернутые в трубочку американские доллары — в анусе. В открытом море мы увидели, как женщины вскрывают гигиенические прокладки и вытаскивают из них доллары, трижды аккуратно сложенные вдоль.
У меня был браслет из акрила для зубных протезов — розовый, как десна искусственной челюсти. Он был нашпигован бриллиантами. Родители вшили их также в воротники рубашек моих братьев. Но золота у нас на зубах не было: зубы детей моей матери оставались неприкосновенными. Она часто говорила нам, что зубы и волосы — это «корни» или, может, «начало» любого человека. Мать хотела, чтобы у нас был идеальный зубной аппарат.
Именно поэтому даже в лагере беженцев она умудрилась добыть пару стоматологических щипцов и удаляла нам расшатавшиеся молочные зубы. Каждый раз она размахивала перед нами вырванным трофеем под жгучим малайзийским солнцем.
Фоном для торжественной демонстрации окровавленных зубов служил берег, покрытый мелким песком, и ограждение из колючей проволоки. Мама говорила, что когда-нибудь мне можно будет расширить глаза и не исключено, что удастся исправить оттопыренные уши. Но перед другими структурными несовершенствами моего лица она была бессильна. Поэтому надо было иметь хотя бы идеальные зубы и уж точно не променять их на бриллианты. Она также знала, что, если наше судно перехватят тайские пираты, золотые зубы и моляры с врезанными бриллиантами будут вырваны.
У ПОЛИЦИИ БЫЛ ПРИКАЗ «ТАЙНО» выпускать суда с вьетнамцами китайского происхождения. Китайцы были капиталистами, а значит, противниками коммунистов: другой этнос, чуждый акцент. Инспекторы имели право до последней минуты обыскивать их, обирать, подвергать унижениям. Мы всей семьей сделались китайцами. Сослались на гены моих предков, чтобы уехать с молчаливого согласия полиции.
МОЙ ПРАПРАДЕД СО СТОРОНЫ МАМЫ был китайцем. Во Вьетнаме он оказался случайно в восемнадцать лет, женился на вьетнамке, у них было восемь детей. Четверо назвались вьетнамцами, еще четверо — китайцами. Четверо вьетнамцев, в том числе мой дедушка, занимались политикой и наукой. Четверо китайцев обогатились на торговле рисом. Хоть дедушка и стал префектом, ему не удалось убедить четырех своих китайских братьев и сестер отдать детей во вьетнамскую школу. А вьетнамский клан не говорил на сычуаньском диалекте. Семья поделилась надвое, страна тоже: на юге — сторонники американцев, на севере — коммунисты.
МОЙ ДЯДЯ ЧУНГ, МАМИН СТАРШИЙ брат, выступил проводником, соединившим два культурных клана, два политических лагеря. Кстати, имя его означает «вместе», но я называю его дядюшка Второй, потому что у вьетнамцев с юга есть традиция — вместо имен братьев и сестер говорить, какими по счету они появились на свет, но только начиная с номера два.
Дядюшка Второй, старший в семье, был депутатом и главой оппозиции. Он входил в политическую партию молодых интеллектуалов, представлявшую третий лагерь, — тот, по которому ведут огонь с двух сторон. Проамериканское правительство разрешило появление такой партии, чтобы ослабить всеобщий гнев, чтобы молодые идеалисты не шумели. Дядя сделался видной фигурой в публичном поле. С одной стороны, соратников прельщала его политическая программа. С другой — он хорошо подходил на роль молодого премьера и в глазах избирателей олицетворял надежду на подобие демократии. Он смел границу между китайской и вьетнамской семьями: помогли безрассудный запал и харизма молодого самца. Он был из тех, кто может спорить о влиянии дефицита бумаги на свободу прессы с министром и одновременно обнимать за талию жену последнего, кружась с ней в вальсе, хотя вьетнамские женщины вальс не танцевали.