– Моя Модеста вела себя очень тихо, но иногда мне становилось страшно от того, что я не могу понять, что на уме у моего ребёнка. Вот это молчание и очень ранняя потребность скрывать свой потенциал и возможности, сильно повлияли на то, что она выросла немного замкнутой. Но упрямой тоже была, как ни странно, – поделилась своими воспоминаниями Мишель.
– Это и сейчас видно, только твоя бунтует в основном молча, а моя как огонь – сразу вспыхивает, – заметила индианка и, подумав, поинтересовалась: – А в чём Модеста проявляла упрямство, если не секрет?
– В основном, в мелочах, но до капризов дело не доходило, – пожала плечами Мишель и, что-то припомнив, добавила: – Вот только больше всего не любила, когда её называли уменьшительно-ласкательным именами. Терпеть не могла сюсюканья. Максимум, что её не раздражало, это краткая форма имени – Мод.
– О, моя была точно такая же! – радостно призналась мама Глориозы. – Ни за что не позволяла сокращать своё имя и ужасно им гордилась. Говорила, что раз папа меня так назвал, значит я – Глориоза, и ни как иначе. Даже тогда, когда сама его ещё нормально выговорить не могла. Но этому она научилась быстро. Думаю, что Глория просто проявила уже мудрость и выбрала это имя. Ну, не стали бы они ещё ссориться из-за этого!
– Зато Эллина не доставляет вам всем хлопот, не так ли? – Эдуард взглянул на девушку, что молча шла рядом с матерью.
– Ну, в свете случившихся тогда событий, меня баловали очень сильно, и опекали, – ответила та.
– Да кого же нам ещё баловать было? – с грустью вздохнула Нилам. – Когда мы покинули Землю и стали жить рядом, я смогла хоть как-то восполнить потерю дочери, видя Элли. Она замечательная и вовсе не избалованная.
– Да, в те двенадцать тяжёлых лет, она была для всех нас дочерью, – подтвердила Мишель. – Наши девочки так похожи в чём-то. Вот только у меня сердце болит, когда смотрю на Олдаму. Она чаще всего тихая, пытается до сих пор быть незаметной. Тяжёлое детство было у этой девочки.
Нилам согласно кивнула и тихо добавила:
– И своё имя так же не любит сокращать, и, думаю, после смерти двойника, она тоже не хочет применять его краткую форму. Все наши дочери имеют что-то общее, хоть, на первый взгляд, и не заметное.
– Зато наши воспитанники вполне нормально относятся к сокращению своих имён. Только Рауль иногда сердится, когда сестра его Улькой называет. Но, думаю, это не поссорит наших младшеньких, – сказала Эллина.
– Вероятно, этих воспитанников оставили здесь для того, чтобы в Лариндэ слышались детские голоса. Они скрасили нашу жизнь, как ни посмотри, – призналась Нилам.
– Что ж, возможно ты права, – согласилась Мишель и уже с энтузиазмом добавила: – Ну, пора браться за работу. В швейной и ювелирной мастерских нас уже давно ждут мастера, которым не терпится похвастаться своими изделиями. Как раз и Лейле сможем представить новые дизайны и разработки.
– Лейла сказала вам, что завтра мы возвращаемся на Эдистер? – спросил Эдуард, перед тем как покинуть хозяек Лариндэ и отправится заниматься своими делами.
Он понимал, что у всех есть свои обязанности, и не собирался требовать к себе излишнего внимания, как к гостю. И здесь Левмер чувствовал себя очень комфортно, хоть и редко бывал в Лариндэ.
– Конечно. И её платье уже готово, – ответила Мишель.
– Платье? Какое? – Эдуард остановился даже и удивлённо посмотрел на женщин.
Те несколько смущённо переглянулись, выдав некую обеспокоенность и растерянность.
– Мама, – Эллина с упрёком взглянула на Мишель, – ну вот ты и проболталась.
– Извини, дочка, – окончательно смутилась женщина, потупив взгляд. – Совсем забыла…
– Хм, а почему какое-то платье должно держаться в тайне от меня? – это показалось Левмеру более, чем подозрительным.
Женщины переглянулись, как бы решая, что делать дальше.
– Теперь не вижу смысла что-либо скрывать, – развела руками Нилам. – Эдуард, только, пожалуйста, не проболтайся нашим девочкам. Неррийцам, что часто бывают здесь, тоже лучше ничего не говорить. Просто Лейла просила сшить для неё платье, но не сказала, для чего оно.
– Вот как? – Левмер задумался.