осом: - Та не клади креста! Батьку, та скажите ему, пусть не кладет! Сотник помедлил. Нерешительно опустил руку, оглянулся на Юдку: - Слухай, душегуб! Коли только ты задумаешь бежать... - А куда мне бежать-то, пан Загаржецкий? - весело отозвался Юдка. Повязаны мы!.. Не дожидаясь спутников, я подошел к странному существу. Его новые размеры позволяли разглядеть и влажное рыло на острой морде, и раздвоенные копыта на задних ногах, и козлиную бородку, и небольшие рога. Крысиный хвост существа теперь был тяжелым и толстым, как корабельный канат. - То садитесь, Панове... - пробормотало существо, старательно глядя в сторону. Я уселся на шею, рассудив, что таким образом обеспечу себе необходимый обзор. За моей спиной примостился Юдка, и уже на самый крестец твари вскарабкался сотник Логин. - Ой, гоп, рано-вранци мисник сватавсь на ковганци... - Рудый Пань-ко пританцовывал, будто от мороза, напевая свою непонятную чушь. - Неси, красунчик, до самого Питербурха неси, до самой царицы! Захватило дыхание. Земля стремительно отдалялась; как летало неизвестное существо, не сказал бы и самый опытный механик. Крыльев не было и в помине - но земля отдалялась, проворачивалась, игрушечными сделались дома, тонкой ленточкой - дорога. И в этот момент выглянула из-за тучи луна. Юдка что-то сказал? Или мне померещилось? Ледяной холод. Мы пронеслись сквозь сизую снежную тучу, я едва не захлебнулся, склонился к шее летающего существа, на секунду зажмурил глаза... Под нами - темные шпили леса. Дорога, будто ровный пробор, луна и снег; как красиво, проклятье, как невозможно красиво! Черное пятно среди леса. Бывший замок Мацапуры-Коложанского. Запахло гарью - или я сам себе придумал этот запах? На такой-то высоте... Обугленные развалены промелькнули - и пропали. Чистый ветер, носящийся здесь, никогда не узнает ни гари, ни дыма. Густые тени, белое, дымчатое, снег, снег... Пальцы Юдки мертвой хваткой вцепились мне в плечи, но я не ощущал боли. Какой огромный... какой колоссальный, циклопический мир! Сосуд, как говаривал Юдка. Бесконечные поля до горизонта, и встают, и встают навстречу леса, белыми венами лежат реки. Больно дышать, но хочется, чтобы полет длился вечно. Поворот! Край черной тучи горит расплавленным белым металлом. Некто бесформенный, но при этом отменно вежливый, снимает шапку, приветствуя, вероятно, трех всадников на одном летающем коне. Целый рой таких же бесформенных, но менее учтивых существ клубком колышется чуть в стороне, струится, переливается под луной. Жесткий Юдкин палец сперва ткнул мне под ребра, а потом показал вперед, но не на призраков - те уже остались за спиной, - а в противоположную сторону. Я едва успел заметить силуэт длинноволосой женщины, летящей в огромном горшке. Или котле, или бочонке? Теперь Юдка показывал уже вниз. Снег на холмах лежал уже не сплошняком, а с проталинами, а за горизонтом вставало сияние, хотя до рассвета было еще далеко. - А-а-а!.. Совсем рядом промелькнула белая коленчатая молния - только била она не с неба на землю, как обычно, а, насколько я мог судить, из земли в небо. По летящей цели. По нам! Хвостатое существо жалобно заскулило. Резко сменило направление, заметалось; молния ударила снова, едва не опалив нашему перевозчику щерсть. - Экзорцируют, - хищно сказал Юдка у меня над ухом, и я его услышал, несмотря на вой ветра и треск разрядов. - Знать бы, кто такой умный нашелся!.. Я всерьез задумался над тем, каково будет падать с такой высоты, - но тут сотник Логин вышел, по-видимому, из прострации. - Но-о-о! Пошел, проклятый, трясця твоей матери, в бога, в душу, пошел!!! Выучка боевого командира, побывавшего со своим конем не в одной передряге, взяла верх. Логин изо всех сил ударил летучую тварь по бокам, а заодно произвел жест, которого несчастное существо так боялось, - положил крест. Ветер хлестанул по нашим ушам, грозя снести вместе с шапками и головы, небо встало дыбом - зато земля под нами провернулась судорожным рывком, и последняя молния, явно не успевая, едва затронула длинный хвост существа на излете. - Ы-ы-ы... ш-ш-ш... Боляче! Только креста не кладите больше, дядьку! Из-за горизонта вставал свет. Город, да какой! Юдка снова что-то сказал я не расслышал. - А? Что? - То у них иллюминация... Город наползал. Река во льду... Край какого-то не то моря, не то озера... Полосатый шлагбаум... Я понял, что лежу в снегу, голова гудит и кружится, звезды опять неподвижны, зато тучи несутся бешено, как минуту назад неслись мы, и где-то играет музыка... Трубы. Сотник Логин поднимался, ошалело вращая глазами. Юдка протянул пану сотнику руку - тот гадливо отстранился, еще и глазами сверкнул. - Ну, собачья кровь? - это к существу. - Что теперь? - Приехали. Питербурх, - обиженно проскулило существо. - Спасибо сказали бы! А то - "собачья кровь"... а меня чуть не поджарили через вас! Сотник оскалился и поднял руку, собираясь в очередной раз положить крест. Я успел перехватить его за локоть: - Он прав, господин Логин. Он свое дело сделал и заслужил некоторого... снисхождения. Сотник высвободил руку. Плюнул в снег; покосился на Юдку, мрачно взглянул на меня, с отвращением зыркнул на существо: - Ну, ты... Веди. Где тут царица? Я невольно оглянулся. Вокруг не было ни души. - Конем обернусь, - шмыгнуло существо. - Только... один конь ведь троих не свезет. - Лошадей добудем, - сказал я, ощущая нечто вроде прилива сил. Впервые за долгий срок предоставилась возможность действовать без оглядки, не казниться каждым шагом, не выбирать между скверным и отвратительным. Новый порыв ветра. Хвостатое существо обернулось, как и обещало, конем полностью оседланным и взнузданным, но странной масти. Сотник снова плюнул: - От погань!.. После короткого, но энергичного спора ехать в седле пришлось все же Логину. Я взял коня-оборотня за уздечку, Юдка пристроился в стороне - я видел, как нервничает сотник, оглядываясь на своего ценного пленника: - Ты ж смотри, жид!.. - То буду смотреть, пане сотнику, для того ведь и глаза дадены! Я тщательно делал вид, будто веду коня, - на самом деле конь, то есть бывшее мохнатое существо, вел меня сам. Мы как-то сразу угодили в шум блеск, многолюдье; вдоль улиц громоздились каменные дома в три, а то и в четыре этажа, то и дело попадались роскошные экипажи: колесные, санные. Извозчики и форейторы кричали бестолково, но с апломбом. Пешеходы жались к стенам; я подумал, что если Юдка и задумал бежать, то лучшего места и времени не придумать. То же самое подумал сотник Логин, и правый ус его, и без того поредевший, сделался вдвое короче - его перекусили наконец крепкие Логиновы зубы. Юдка усмехался. Что таилось за его усмешкой, разгадать не представлялось возможным. Не знаю, как мы выглядели со стороны, - наверное, странно, но не предосудительно, во всяком случае, пялиться-то на нас пялились, а остановить никто не пытался. - Лошади таки нужны, - одними губами сказал Юдка. Я пожал плечами: - Пешком не доберемся? - Как мы заявимся во дворец - пешком?! Странной масти конь, бывший недавно летающим хвостатым существом, замотал гривой и беспокойно повел глазами. - Лошади нужны, - повторил Юдка с нажимом. Сотник Логин посопел, но ничего не сказал. Лошадей вокруг было много. Неизменные следы их присутствия встречались на каждом шагу - как замерзшие, заснеженные, так и свежие, дымящиеся. То ли дело в забытой уже Столице, где ради чистоты мозаичных улиц каждой лошади под хвост прилажен специальный мешочек... Лошадей было много, но в основном - упряжных. А мы с Юдкой - не деревенские мальчики, чтобы ездить без седла. Мы и так привлекаем внимание - зачем плодить новые странности? Юдка легонько толкнул меня плечом. Нас обогнали верховые - двое, нет, трое, просто третий держался чуть позади. Наверное, служка, оруженосец или лакей. Свернули в переулок. Здесь было тише. Каменные дома сдвинулись, едва оставляя место для проезда, на фоне снега темнели причудливые железные решетки, то здесь, то там покачивались на ветру светящиеся плошки, и тени трех всадников внезапно выросли, головами коснулись крыш... - Эй, панове! Один из всадников обернулся. Не стал скрывать удивления: - Чего тебе, жид? Вероятно, это военные, подумал я, разглядывая их одинаковую черную верхнюю одежду с непомерно широкими плечами. У каждого, включая служку, имелось оружие; вероятно, в большом спокойном городе мы могли бы найти лошадей и подешевле. - А не продали б господа офицеры бедному жиду своих конячек? Мы сами люди не местные... Всадник, щуплый и худощавый, бледный, несмотря на мороз, рассмеялся. Его спутник, тоже тонкий в кости, но очень высокий, устало поморщился: - Поедемте, Николай... Оруженосец - юноша лет четырнадцати - смотрел во все глаза. Юдка тоже заулыбался. Шагнул вперед, протягивая руку, будто намереваясь потрепать лошадь юноши по холке; увидев его улыбку, я обомлел. Нельзя! Да нельзя же! Не пощадит. Ради глупой лошади, которая не так уж и нужна, ради сиюминутной сомнительной надобности - не пощадит, потому как заклят. На кого поднимет руку - живым не выпустит. - Стоять! Юдкина рука остановилась в воздухе. Он оглянулся, поймал мой взгляд - и понял. Темные глаза навыкате блеснули нехорошим огнем помедлил, но руку опустил. - Сотнику... ваш черед поработать. Вы не помогли бы пану Рио... Всадники удалялись. Откуда-то из подъезда вслед за клубом пара показалась толстая женщина с полным ведром; из-за угла вывернул господин в шубе, лицо от мороза прикрыто платком... Самой легкой добычей казался мальчик - но его я обогнул. Прыгнул с места снег мягкий, мостовая скользкая, неудобно, - приземлился за спиной у высокого, перехватил руку, потянувшуюся за оружием; конь, терзаемый судорожно натянутой уздечкой, поднялся на дыбы, и я соскользнул с покатого крупа, увлекая за собой человека в черном. Разбойное нападение. Именно так. Думал ли я, наемный герой, что мне придется разбойничать не по приказу сомнительного работодателя - по обыкновенной жизненной необходимости? Нагайку я не видел - услышал в воздухе, подставил руку, поймал, намотал на кулак; очень удачно. И знаменательно, между прочим, что в борьбе с уличным грабителем вооруженный офицер не за саблю хватается - за нагайку. Презирает? А может, человеколюбив? Рывок - вот и второй всадник аварийно спешился. В первом освободившемся седле уже сидел Юдка. Мгновение, чтобы подчинить коня, и - вперед, без оглядки, в конец улицы. Невнятно закричал Логин. Я видел, как он отдирает от себя руки того, что замахивался на меня нагайкой, прыгает на верхового оборотня, бьет несчастную тварь по бокам, кидается в погоню... Неужели Юдка сорвался? А почему бы и нет? Один, свободен, в большом городе, с Юдкиными-то возможностями... Все вдруг потеряло смысл. Где-то играла музыка, где-то голосила женщина; черные одеяния бывших всадников изрядно вывалялись в снегу, тот, кого я сбросил первым, в падении повредил правую руку - и теперь держал свое оружие в левой. Рядом его товарищ оттеснял в сторону мальчишку; парень, в отличие от своих бледных спутников, был темен лицом и не давал так просто себя оттеснить - драться он собирался, драться до победы. - Извините, - сказал я хрипло. Все трое одновременно вздрогнули. Глазища мальчика раскрылись шире хотя это, казалось, было уже невозможно. - Я приношу извинения за себя... и за своих товарищей. Однако мы попали в такую ситуацию... Старшие невольно переглянулись - и снова уставились на меня, но не просто как на бандита - как на опасную диковину. - Парле франсе? - неуверенно спросил мальчик. - Не понимаю, - признался я. Женщина все кричала. Где-то надрывался свисток - через минуту набежит толпа, мне придется снова отправляться в тюрьму, в то время как Юдка... - Компрене ву? - продолжал допытываться мальчик. Я развел руками: Извините. Они были слишком озадачены, чтобы вовремя спохватиться. Я проскочил между ними, уцепил за узду лошадь мальчика - она была спокойнее. Понеслись навстречу каменные стены, шарахнулись из-под копыт зеваки. На углу стоял господин в шубе, тот самый, что невольно сделался свидетелем ограбления. В удивлении он отнял от лица платок - и мне в какой-то момент показалось, что физиономия его состоит из одного только пористого, лоснящегося носа. Кони нам нужны были, как лисе оглобли. Дворец - роскошное, сверкающее огнями здание, куда более впечатляющее, чем даже знаменитая мозаичная стена на моей родине, - обнаружился буквально через несколько кварталов. И это при том, что я ехал наугад, прячась за широкими боками экипажей, так что кучера и форейторы кричали на меня с особым остервенением. Не иначе, хитрый Юдка всю эту провокацию устроил ради побега. Возможно, мне и удастся ускользнуть от здешнего правосудия, и даже наняться на работу, и, может быть, совершить пару подвигов до того момента, когда истечет срок моей визы, и, как намекала в свое время Сале... Где ты, Сале? Куда ты нас завела? Около дворца народу было - не протолкнуться. Богатые горожане в крытых сукном шубах, удивительные застекленные повозки, светло как днем. Все чего-то ждали, на меня почти не обращали внимания, потом вдруг ударил грохот, и я, изготовившись к неизвестной напасти, вспомнил молнии, которыми бил в нас неведомый экзорцист. Женщины в толпе завизжали - но скорее от восторга, чем от страха, потому что небо озарилось вертящимися огнями; это был не бой - развлечение. - Пан Рио!.. Я содрогнулся. В моем кармане заворочалось нечто размером с крысу. - Пан Рио, то я... Суньте руку, будьте так ласковы! Жесткая на ощупь шерсть. Тоненькие ножки, копытца, рога. Ох и ну!.. - Только наружу не вынимайте, пан Рио, ведь люди ж кругом... Велено вам на коня лезть и к заднему подъезду пробираться, это там, я проведу. - Кем ведено? - спросил я механически. - Та паном же Логином, они с Юдкои давно уж вас дожидаются; времени, говорят, мало осталось... - Новый гром. Я малодушно вздрогнул. Огни, огни, искры... - То скорее, пан Рио! .. А интересно, кто кого при случае в бараний рог согнул бы - Панько Юдку или Юдка Панька? - Иду, рогатый... Уже иду! Сотник Логин едва удерживался, чтобы не вертеть, как мальчишка, головой. Юдка скорбно улыбался; мне вдруг сделалось все равно. Ну, блеск... Ну, лестница необыкновенной красоты, с коваными перилами, освещенная, как полуденный пляж; ну, бесконечная анфилада залов, сверкающий паркет, огромные картины на стенах, спесивые личности в золотых мундирах, время от времени попадавшиеся нам по дороге... Мы шли плечом к плечу, едва ли не под ручку, как на гулянье - некоторая неуверенность заставляла нас держаться друг друга. Впереди топал громогласный, весь в позументах и галунах, чиновник. Перед всяким, кто встречался на пути, он потрясал развернутым свитком с тяжелой печатью; кое-кто ему даже кланялся. Только нам, идущим сзади, виден был свернутый бухтой, заправленный за фалду хвост. - Так. Здесь, господа, останавливаемся, смотрим картинки и дожидаемся, во дворце у нашего сопровождающего неуловимым образом изменилась манера речи. Мы остановились - спина к спине, обзор на три стороны. По залу шатались несколько богато одетых мужчин, и я не мог определить, генералы это или лакеи. Варварская, тяжеловесная мода. Шорох множества ног. Не стук, а именно шорох - как будто приближается стая летучих мышей. Нам пришлось отступить к стене; блестящая свита заполнила зал, как заполняет кадку подошедшее тесто. Будучи на службе у Ирины Загаржецкой, я несколько раз имел возможность наблюдать за этим восхитительным процессом. Хотя сама Ирина, конечно же, стряпни не касалась. Я посмотрел на сотника. С неожиданным сочувствием. Не повезло тебе, старый воин, - один Заклятый твою дочь похитил, второй Заклятый - не уберег. Сотник, не обращая на меня внимания, поедал взглядом кого-то в центре зала. Я посмотрел туда же, куда и он; окруженный согнутыми в поклоне спинами, на нас глядел одноглазый, растрепанный, большой и толстый человек с печатью власти на лице. - Все ли вы здесь, господа? - вопрос, по-видимому, предназначался нам. Юдка шагнул вперед: - Все, кто понадобился, - все здесь, пане... Взгляд кривого вперился в бывшего надворного сотника; секунда - и в надменном лице его что-то явственно изменилось. Как будто он не ожидал встретить здесь Юдку и теперь несколько сбит с толку, но в общем-то даже рад. Немая сцена была прервана появлением целого выводка дам в блестящих с длинными шлейфами, платьях. Сопровождающие их мужчины, в париках с девчоночьими косичками, немногим отличались от спутниц. Хоть в зале сделалось совсем уж тесно, в центре неизменно оставался пятачок свободного паркета; на этот-то блестящий пятачок и вышла, манерно оттопырив мизинцы, маленькая плотная женщина. Сотник Логин тяжело задышал у меня над ухом. Взгляд неподвижных голубых глаз остановился сперва на моем лице потом на лице Логина, потом удивленно вперился в Юдку. - Чего же вы хотите? - голос был приятный, тягучий, произноще-ние странное. Будто женщина беспрестанно катала круглый камушек между языком и небом. - Мы пришли за тем, за чем приходить не должно, но в чем есть великая надобность, - скороговоркой проговорил Юдка. В зале произошла мгновенная, не сразу понятная перемена. Все многочисленные придворные как по команде перестали нас замечать, и каждый занялся своим делом. Одноглазый достал откуда-то щеточку и взялся чистить бриллианты на своих разнообразных перстнях; кто-то поправлял парик, кто-то беззастенчиво ковырял в носу, дамы разглядывали друг друга и время от времени протягивали руку, чтобы на ощупь оценить ткань на платье соперницы. - Хорошо ли вас тут содержат? - невпопад произнесла женщина, глядя теперь уже на Логина; тот грыз и без того поредевшие усы. - Та спасибо, мамо, - ответил за сотника знакомый тонкий голос. Летающая тварь, снова уменьшившаяся до размера крысы, сидела у Логина на плече. - Право, мне очень нравится это простодушие, - пробормотала женщина, коротко взглянула на меня - коротко, но пристально - и протянула для поцелуя руку. - Это не так трудно сделать... Юдка шагнул вперед, склонился, на мгновение коснулся маленькой руки, отступил. Хвостатая тварь что-то зашептала на ухо Логину; сотник, двигаясь с грацией мельничного жернова, повторил Юдкино действие. Не дожидаясь подсказки, я потянулся тоже; полная женская ручка пахла духами и пудрой, но в момент, когда я коснулся ее губами, кожа потемнела и съежилась. Потянуло кислым запахом немытой старости; я отшатнулся. Голова кружилась, вокруг меня медленно проворачивался гудящий, как улей, набитый людьми зал. Женщина, по-прежнему белокожая и ароматная, смотрела на меня с укоризной. - Теперь выноси нас! - распорядился Юдка, обращаясь не к Логину, не к женщине и не ко мне. И уже в следующее мгновение я сидел в снегу, едва не уткнувшись носом в полосатый шлагбаум. * * * Приземлились в Валках на рассвете. Летающее существо очень спешило, но обернуться затемно все равно не удалось. Женщины, с утра пораньше выбравшиеся к колодцам, оборачивались нам вслед и одна за другой повторяли жесты, которых хвостатое существо так боялось и не любило: - И крестятся и крестятся, дуры!.. Существо ворчало скорее для порядку; суеверные женщины были далеко и скоро пропадали из виду, зато сотник Логин, помещавшийся на этот раз прямо за моей спиной, ни разу за весь обратный путь не травмировал верховую тварь "страшным крестом". - ...Ну что, батьку, угодил я тебе? Рудый Панько ждал нас там, где мы попрощались, причем снег кругом был разрисован замысловатыми узорами. Не то старик в колдовстве ухищрялся, не то просто развлекал себя в долгом ожидании. - Угодил, сынку. Хвостатое существо с чувством раскланялось - и сгинуло вслед за порывом ветра. Захотелось протереть глаза: где мы были? Что с нами случилось? - То все готово, панове, - сообщил Юдка, растирая замерзший в полете горбатый нос. - Что ж, сегодня в пекло ломанемся или завтрего подождем? Говорил просто, без улыбки - но мне показалось, что он издевается. Чумак Гринь, старший сын вдовы Киричихи Лошадей они попросту свели, так что черти у смоляных котлов припомнят Гриню еще и конокрадство. Распрощались с Миткой на рассвете, но далеко не ушли - схоронились на дне зеленой балки, у ручья, там и просидели дотемна. Ночью подкараулили пасущийся табун, Гриневым засапожным ножом порезали путы - ищи ветра в поле! Гринь, правда, все на сотникову оглядывался - сдюжит девка? Сдюжила. Ровно бес в сотникову вселился; при коне, хоть и без шабли, а все веселее. Боялись погони. Только утром дали коням отдохнуть, да и сами повалились на траву полуживые; сотникова болезненно морщилась: видать, раны подрастрясла. - Совестно перед Миткой, - сказал Гринь. - Он к нам с добром, а мы коней свели! - Праведник нашелся, - угрюмо отозвалась Ярина, и Гринь надолго замолчал. Около полудня Гринь заприметил впереди деловитую тучу воронья. Обмер сразу вспомнилась степь, такие вот сытые вороны над чьими-то незахороненными телами, и непонятно, по какому обряду хоронить, что был за человек, чумак ли, татарин, беглый каторжник... - Видишь? - сдавленно спросила Ярина Логиновна. - Вижу. Приблизились. Вороны нехотя отлетели; на обочине лежала раздувшаяся конская туша. Скоро обнаружился труп второго коня. Видимо, путники спешили, коней не берегли - то ли погони боялись, то ли рассчитывали за золотые цехины купить новых, лучших. Только где их купишь среди чиста поля? - Теперь точно догоним, - уверенно сказала Ярина. - Пешие, да с Младенцем на руках - далеко не ушли! Гринь промолчал. Ярининой уверенности хватило до первого перепутья. Дороги здесь сходились крест-накрест - одинаково узкие, не особо ухоженные, но и не заросшие окончательно. На перекрестье гнил деревянный указатель, но ни чумак, ни сотникова не могли разобрать ни единой буквы. Пьявки какие-то многоножки, а не письмена. - Куда теперь, панна Ярина? Сотникова закусила губу. Махнула рукой направо, развернула коня - Гринь поспешил следом, - и тотчас же родилась уверенность, что не туда свернули, промахнулись. После короткой перебранки вернулись на перепутье. Поехали на этот раз налево; спустя час добрались до селения, и местные мужики встретили незнакомцев без приветливости. Подозревали, провидцы, что кони краденые. Гринь привычно принялся выкрикивать диковинные слова: "ребенок" "злодей", "золото"... Селяне переглядывались. Никто из них слыхом не слыхивал ни о ребенке, ни о злодее, а упоминание золота укрепило их в уверенности, что с парнем и девкой не все чисто. Золото здесь, как видно, было редкостью, столь же вожделенной, сколь и опасной. Золото, паны, разбойники... Сотникова не дала себя в обиду. Несколько рук уже потянулось, чтобы стащить девку с лошади, - но Ярина Логиновна оскалилась и подняла коня на дыбы - это без седла-то! Людишки шарахнулись в стороны, сотникова вжарила пятками по конским бокам - и поминай как звали. А промедли Ярина хоть секунду, не вырвались бы ни она, ни Гринь - селяне конокрадов не любят, особенно тех, кто непонятно балакает! Дело шло к вечеру. На распутье возвращаться не стали, боялись погони от выборного Митки. Под крышей ночевать надежды не было - как бы далеко селения друг от друга ни стояли, а весть о конокрадах пойдет теперь гулять сама собой. Тут бы ноги унести! Отыскали укромное место в стороне от дороги. Привязали коней; тут наконец-то повезло. Сотникова нашла свежее кострище, прикрытое от глаз прелым ворохом прошлогодней листвы. Обрывок веревки на тугой орешине, потоптанная трава, сломанная ветка... - Они, чумак, больше некому. Пару дней всего прошло. Хорошо мы укрытие выбрали. Яринины глаза горели так, будто битва уже выиграна. Будто Мацапурин труп лежит перед ней среди волглых листьев, черная ведьма на коленях просит пощады, а чортов младенец гукает у братца на руках. Даже тяжелая палка, выломанная для сотниковой Гринем, даже этот уродливый костыль не угнетал теперь охромевшую девку. - Догоним, чумак! Вот-вот догоним! Гринь снова промолчал. Ну не диковина ли - зайцы за волком погоню снарядили, лапы потирают, достанем, мол, зубастого! Смеркалось. Костерок развели маленький, сжевали по куску хлеба и запили кислым молоком. Брюхо требовало еще; Гринь скорчился, обняв руками колени, глядя в огонь. Огонь над материной хатой... огонь над Оксаниным двором. Огонь над богатым домом в Миткином селе. Пекельный огонь, черти с вилами ждут, ухмыляются... - Ты чего, чумак?! Гринь мотнул головой: - Ничего. Сотникова нахмурилась: - Ты вот что, чумак. Как домой вернемся, сходил бы в Киев, поклонился святым мощам... Гринь усмехнулся. Надо же, "как домой вернемся"... - Нет мне прощения, сотникова. Хоть на карачках в Киев поползу, хоть сам мощами лягу! Ты со мной, иудой, один хлеб жуешь - и на том спасибо. Помолчали. Над самой землей прошелся ветер, Гринь потянул носом, надеясь услышать знакомый запах колыбели, - но пахло травой, водой и древесной гнилью, а больше ничем. - Чем же тебе заплатили, чумак? - жестко спросила сотникова. Гринь отвернулся. Брови, как две угольные ленты. Яблоко в платочке. И щеки, как яблоки... Оксана. - Ведь зрадник, он что? - раздумчиво спросила сотникова. - Он себя сам выгораживает, чорт, мол, попутал! И у Дикого Пана, не к ночи будь помянут, таких зрадников целый мешок, среди сердюков-то. Разве нет? Над костром кружились, остывая, белесые хлопья пепла, а Гриню казалось, что идет снег, снег, снег. Он разлепил губы и стал рассказывать. И чем дальше говорил, тем глуше болела затянувшаяся рана в боку, тем внимательнее глядела сотникова. Говорил про Оксану. И не про ту, со смородиновыми щеками, красавицу, которой поднес шкатулку с жар-птицами. А про ту, с которой вместе свиней пасли и за бодливыми козами гоняли. Которая яблоками пахла и умела, как взрослая, повязать тряпицей ранку или вытереть подолом горькие Гриневы слезы. Это когда поймают на баштане и вожжами отдерут или когда с рыжей кобылы свалишься и бежишь за ней, проклятой, без всякой надежды догнать. - Невеста твоя? - шепотом спросила сотникова. Гринь покачивался взад-вперед. Попробовал замереть - нет, будто Не хватает чего-то. Дал себе волю, качнулся снова, взад-вперед. ...И как решил свататься. И как пошел чумаковать, хоть и страшно было - из родного-то села первый раз в жизни. И как степь сперва подернулась маковым алым ковром, потом выгорела под солнцем, ощетинилась колючками, а по ночам над головой лежал все тот же бесконечный шлях - его и кличут Чумацким. И как спасались однажды от пожара - черный дым в полнеба. И как цедили воду из бурдюка; и как разъедает ладони эта самая соль... Только про то, как казнят в степи разбойников, рассказывать не стал. И как вернулся домой. Принес денег на свадьбу и невесте подарок. - Так это Оксану тебе Дикий Пан посулил? - медленно спросила сотникова. - Н-не... Юдка. - А родители что же, отдавать не хотели? - Н-не... Родители... к тому времени уже в своей хате сгорели. - Гонтов Яр?! - Д-да... Пан... Юдка. - Убью, - сказала сотникова и блеснула глазами так, что и глухой догадался бы: убьет Юдку... коли поймает. Помолчали. - Чумак, слышь... Яринин голос зазвучал странно. Будто грудь сотниковой сдавили обручем и не дают вздохнуть. - Чумак... Твоя Оксана красивая? - Да, - сказал он не раздумывая. - Чумак... Ты за это ее полюбил? Так, что даже на зраду решился? Гринь молчал. - Чумак... Если девка... некрасивая... то лучше бы ей парнем родиться верно? - Кто же выбирает? - сказал Гринь шепотом. Теперь смолчала сотникова. Гринь искал слова утешения и не находил - кто ж мог подумать, что гордая Ярина Логиновна так заговорит с ним. Хотя с кем ей, бедняге, еще говорить? - Чумак... мы никогда не вернемся домой. - Вернемся, сотникова. - Нет, не вернемся! Мы в пекле. Все потеряли... дура! Надо было... Хведир, дурак... я его под ребра... а надо было... - Писарчук? - спросил Гринь бездумно. Сотникова разрыдалась. Он сел рядом и стал утешать. Не впервой. К завтрему небось снова гонору наберется, станет очами блестеть и хвататься за несуществующие пистоли. Сотникова была совсем худая. Кожа да кости. Нет в ней ничего от Оксаны ни щек румяных, ни глаз, как вишни. Гонор один, да и тот подломленный. - Чумак... Слышь... - Да, Ярина Логиновна. - Ты меня так не зови!.. Скажи, я совсем... никому не нравлюсь? - Отчего же, - механически сказал Гринь. - Скажи... я как опенок засушенный? Гринь растерялся: - Ну почему - опенок? - Скажи - смог бы поцеловать меня или лучше жабу поцеловать?! Сотникова вдруг озлилась. Неведомо на кого - на себя ли, на Гриня, на судьбу. - Что, страшная я, как смертный грех? Тебе, великому пану, и смотреть гадко, не то что голубить? Легче козу полюбить?! - Ярина... - Так уйди! - сотникова неожиданно сильно толкнула его в грудь. - Уйди, коли тебе так противно! Теперь озлился Гринь. Надо же, как выкаблучивается, скверная девка. Мало пороли ее, безобразницу! Перехватил Яринины руки. Гонор - хорошо, а мужик все же сильнее, чем самая бешеная девка. И это правильно, а то невесть куда свет скатился бы через этих баб!.. Ярина сверкала глазами. Щеки - мокрые от недавних слез, искусанные губы распухают на глазах. Эх, глупое дите!.. Соленые губы-то. Оно и понятно. Не укусила бы, как тот котенок. Зубы острые... Нет, не кусается. Обмякла. Совсем обмякла. И губы... живые. Ой, Господи!.. Гринь с трудом отстранился. Грех, грех-то какой. Приголубил-то девку скорее из жалости, а грешная плоть взбеленилась, теперь спать не даст. Ох, Ярина Логиновна!.. Сотникова сидела красная, как степь по весне. Вся в маковом цвете. И горячая, жарче, чем костер. Эге, подумал Гринь удивленно. А ведь панночка та еще, с перцем панночка, ей бы не шаблей махать и не сотней командовать... Пахло водой и ночью. Еле слышно шумели ветки над головой, и шумела вода, но стук Гриневого сердца заглушал все звуки. - Слышь... чумак... спать пора. И голос у Ярины Логиновны изменился. Сделался басовитым, как гудение шмеля. Теперь поспишь, подумал Гринь горько. Столько ночей они провели бок о бок, и хоть бы что! Бывало, на одной рогожке укладывались рядышком, как два полена, бесчувственные, равнодушные, только одним озабоченные: спать. Гринь улегся на бок, подтянул колени к животу, закрыл глаза. Сразу привиделась голая сотникова - но не такая, какой он ее из-под бурелома вытаскивал, безжизненная и окровавленная. Нет - чистая, легкая, как из бани. Ярина шумно ворочалась по ту сторону от костра. Плачет? - Не холодно, Ярина Логиновна? Тишина. - Так не холодно? Еле слышно, тише, чем ветер в тополях: - Холодно... Подобрался поближе. Укрыл своей рогожкой. Сам пристроился рядом. Подумать бы - так не думается, сердце колотит, как походный барабан, а девка уже не тощая - тонкая, как струна на лире, тростиночка... - Чумак... Ты... полежи со мной. Просто полежи. Замер. Даже дышать перестал. В переплетении ветвей перемигивались звезды. Огромные какие, Бог ты мой, ну и здоровые звезды в здешних краях, а он сейчас только заметил. Оксана. Давно это было, будто триста лет назад. Когда съездил в Валки по заданию жида Юдки, передал что ведено и вернулся - все в той же пелене, тародеем наведенной. Когда кинулся к Оксане своей ненаглядной, теперь Уже точно своей, сосватанной, без пяти минут жене. К Оксане, предательством выкупленной. Только и помнит, что гарью пахло, будто под окошком мусор жгли. Оксана улыбалась, как кукла тряпичная. Еще хлопцы ржали, будто кони. Желтые зубы скалили. Черные брови, карие очи, пышные груди... А больше не помнится ничего. А грудь у сотниковой маленькая и горячая, как печь, какое там "холодно"! Жарко. Тепло. Тепло и спокойно, и страшно и уютно, как разогретой земле в половодье. О Господи... бывает же такое!.. Не думается. Не вспоминается. Пытка. Перед рассветом он с трудом поднялся, разминая затекшие мышцы. Надо было отойти по нужде; Ярина Логиновна тоже проснулась, но подниматься не стала. Лежала, свернувшись калачиком, не открывая глаз. Гринь вернулся. Лег теперь уже в сторонке. От утренней сырости пробирал озноб. А может, и не только от сырости. Страх? Стыд? Поднялся, раздул угли, подбросил хворосту в остывший костер. Занялось ровно и весело, чумак погрелся, потом снова лег. Сотникова выждала время и поднялась тоже. Подобрала свою палку; Гринь сделал вид, что спит. Все равно Ярина не примет помощи, хотя ходить с костылем по оврагу и неудобно, и опасно. Чего ходить-то, присела бы у костра в двух шагах, но нет - побрела куда-то в сторону, поковыляла... - Ай! Ай-яй! Гриня бросило в пот. Сразу вспомнилось озерное страшило, и те рожи, что корчили поселяне, и... - Ярина! Тишина. Внизу, вдоль оврага, шорох - будто удаляется по хрустким листьям толстая поворотливая змея. - Ярина... Логиновна! В темноте он едва не сшиб ее с ног. - Тихо, чумак. Вот... на земле лежит. Гринь наклонился пощупать - и еле удержался, чтобы не вскрикнуть. Палец натолкнулся на шип - хорошо, щупал осторожно, а то и вовсе руку нанизал бы. - Один удрал, а этот... свернулся. Еж это, чумак... а я думала - чорт! Плечо сотниковой вздрагивало. Волной накатила нежность - обнять, удержать, привлечь. Гринь через силу удержался - а вдруг оттолкнет? Глаза тем временем привыкли к темноте. В палой листве лежал клубок размером с тыкву, не приведи Господь наскочить на такое босиком!.. - Давай, - сотникова начальственно толкнула ежа своей палкой. Еж едва не скатился вслед за товарищем - но палка не позволила. Гринь на ощупь вернулся к костру, подобрал рогатину, вдвоем с Яриной они выкатили ежа на светлое место. - Чумак... да он ведь железный! Тускло поблескивал металл на растопыренных иглах. Ни дать ни взять, ножи. Стилеты. - Надергать да снести к кузнецу, - кровожадно предложила Ярина. - Пусть шаблю выкует. А был бы такой здоровый еж - подумай, чумак! - так и кузнеца не надо. Выдернули бы по иголке... Пан Рио рассказывал... Да, пан Рио! Что в их краях водятся железные ежи ростом с лошадь! Говорила, говорила, говорила. Избегала смотреть на Гриня; кстати подвернулся ежик, и переполох случился вовремя. Может быть, гоноровой сотниковой удастся убедить себя, что ничего между ними и не было. Приснилось, привиделось... - С лошадь, говорите? - бормотал он, не особо задумываясь. - Вот чудище! Девушка содрогнулась. Пальцы ее больно сжались на Гриневом плече. Он обернулся вслед за ее взглядом. Из темноты смотрели глаза. Зеленые, горящие; выше, чем волчьи, но много ниже человеческого роста. Мигнули. Еще... - Отче наш, - хрипло сказал Гринь. - Иже еси... Глаза мигнули снова. - Чего тебе? - грубо спросила Ярина, обращаясь к мороку. - Хлеба? Иди своей дорогой! Нет у нас ничего! Зеленый блеск. Гринь понял, что попеременно крестит себя и морок, но мороку от этого ничего не делается - как зыркал, так и зыркает. - Иди, иди, - повторила Ярина совсем спокойно, даже чуть сварливо. Сейчас вот пистолю достану... добрая у меня... пистоля... То ли морок не поверил вранью, то ли не боялся пистолей. - Да сгинь, проклятущее! завизжала Ярина так, что у Гриня уши заложило. И запустила в темноту своей палкой. Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи Мне снится батька. Он прилетает. Он золотая пчелка, он меня не укусит. Я говорю ему: батька, забери меня к себе. Тонкие пленочки дрожат. Я протягиваю руку и достаю что-то. Не знаю, что это такое. Бросаю. Оно горит. Оно жжется. Я убегаю. Батька, забери меня к себе! Он говорит: скоро заберу. Чумак Гринь, старший сын вдовы Киричихи Краденого жеребчика Гринь назвал Вороньком. В Гонтовом Яре половина коней были Вороньки, сам Гринь когда-то пас Воронька, он-то, в отличие от стервы Рыжей, был и спокойным, и покладистым. Сотникова свою кобылу никак не называла. Ехать без седла было чистой пыткой; Ярина Логиновна садилась попеременно то на кобылу, то на Воронька, а Гринь шел пешком, привычно, бездумно, иногда казалось, оглянись - и увидишь сонных волов, дядьку Пацюка, знакомые хлопцы глянут из-под широченных соломенных шляп... Оглядывался - и видел тонкую девушку с болезненным лицом, и страшнее всего, казалось, встретиться с ней взглядом. Ехали пустошью. С тех пор как переночевали в овражке и столкнулись с неведомой зеленоглазой тварью - с тех самых пор селений по пути не попадалось. И добро бы солончак, пески какие-нибудь - нет, тучная плодородная земля, и ручейки встречаются, и рощицы, а людей нет. Дорога совсем заросла, и тем яснее виднеются на ней следы подкованных копыт пан Мацапура добыл-таки новую лошадь. Одну. Спустя два дня Гринь впервые учуял запах дыма от чужого костра. В тот же вечер кобыла, освободившись, сбежала от новых хозяев. - Скоро на закорках понесешь меня, чумак, - невесело предположила Ярина Логиновна. За последние дни она еще больше отощала и погрустнела. Маялась, сама себя стыдилась, и когда Гринь пытался ее приласкать - отталкивала его руки. - Нужда будет, так и на закорках понесу. Устраиваясь на ночлег, оба всякий раз испытывали неловкость и, засыпая, долго не могли улечься... Спустя еще два дня Гринь предпринял ночную вылазку. Этот чужой костер горел не таясь. Памятуя науку дядьки Пацюка, Гринь подобрался с подветренной стороны, чтобы ни одна собака не почуяла. Собак у костра не было. Зато была ведьма, а эти хуже любой собаки. Пан Станислав сидел к Гриню лицом. Зацный и моцный заметно спал с тела исхудал, видать, в долгой дороге и на нежирных харчах. Моложе пан не сделался; кожа сухими складками висела на лбу и щеках, желтыми огоньками поблескивали стеклышки окуляр, когда, склонив голову, пан рисовал на земле остро отточенной палочкой: - А это, гляди, домик... А это корова... - Еще! Еще! Гриня пробрал озноб. Рядом с зацным и моцным сидел на заботливо подстеленной попонке мальчонка лет четырех, не меньше. Лохматые черные волосы до плеч, глазищи от переносицы до самых висков, безобразная, казалось бы, мордашка - но только с первого взгляда, потому что глазищи у дитяти живые и блестящие. И нету в них того особого цепенящего выражения, памятного по встрече перед корчмой; тогда мальчонкин батька, не сводя с Гриня таких вот длиннющих глаз, велел пасынку убираться прочь из собственной хаты. Святый Боже, как он растет! Скоро с батьку своего вымахает, и ни Мацапуре с ним не справиться, ни тем более братцу родному. Темная тень, сидевшая между Грянем и костром, пошевелилась. Гринь плотнее вжался в землю; вот чертовка встала, будто собираясь размять затекшую спину. Вот оглянулась как бы невзначай; Гринь на мгновение увидел ее лицо. Ноздри ходили ходуном, будто ведьма по кличке Сало принюхивалась... Да так оно и было! Боже праведный, спаси и сохрани! Ведьма села на место, к Гриню спиной, но чумаку казалось, что она глядит и затылком. Шарит в траве, выискивая его, Гриия, нимало не сомневаясь, что незваный надсмотрщик здесь и бежать ему некуда. - Еще! Нарисуй смыслу! Ребенок говорил ясно и четко, без сюсюканий, а голос у него был звонкий, резкий, будто чайка кричит. Дикий Пан, похожий сейчас на старенького любящего дедуся, поправил окуляры: - Чего-чего нарисовать? - Смыслу! Ведьма отвлеклась и перестала наконец принюхиваться. Обернулась к мальчонке, спросила без приязни: - Ты-то сам эту смыслу когда-нибудь видел? Ребенок посмотрел тетке Сало в глаза. Гринь обмер, на мгновение угадав тот самый взгляд, тот самый, что так поразил его в глазах взрослого исчезника. И ведьма тоже почуяла этот взгляд. И - Гринь даже привстал от удивления потупилась. Опустила глаза, сдалась. - Ты, малой, нарисовал бы сам, - ласково предложил пан Станислав. - А то ведь я, старый, не знаю никакой смыслы - так заодно и поглядел бы. Мальчонка взял у него из рук заостренную палочку. Повертел попеременно в шестипалой руке и в четырехпалой. Провел по земле раз, другой; обозлился собственному неумению, швырнул палочку в костер: - Теть Сале, поймай саламандрика. - Разве ты хочешь кушать? - с фальшивой заботой осведомилась ведьма. Мальчонка тряхнул головой: - Не хочу кушать. Хочу поглядеть, как ты ловишь. - Клева нынче нет, - ведьма не глядела на воспитанника, - Только крючок поломаем. Да и спать пора. Мальчонка оскалился, опасно сверкнул продолговатыми глазами. Сунул руку в костер - Гринь от неожиданности не успел зажмуриться. С первого взгляда ему показалось, что братишка выхватил из пламени головню - но нет, по волглой траве запрыгал, разбрасывая искры, невиданный зверь вроде огромной ящерицы. В этот момент чумака-шпиона можно было разглядеть без особого труда. По счастью, и ведьма, и добрый дедушка Мацапура глядели на воспитанника и только на него; мальчонка дул на шестипалую руку, и в длинных глазах все яснее обозначалась обида: - Жжется... ай! - Конечно, жжется, - проворковала ведьма. Пан Мацапура зыркнул на нее с откровенной ненавистью. Подхватил парнишку на колени, быстро оглядел руку, поцокал языком: - Ты, паря, когда что-то в огоньке видишь, то лучше палочкой достать или там крючком... А руки - они человеку не для того дадены. Давай-ка полечим скоренько, для того хороший способ есть. Говоря, пан Мацапура развязывал штаны. Не смущаясь присутствием ведьмы, окропил парнишкину руку - полечил давним дедовским способом, Гринь и сам им пользовался, если приходилось сильно обжечься. В длинных нечеловеческих глазах стояли вполне понятные слезы. Человеческие, детские. - Заживет, паря, как на собаке. Тряпицей сейчас завернем. Ты, баба не стой столбом, тряпицу подай чистую! Гринь смотрел, как Мацапура утешает своего четырехлетнего пленника четырехлетнего, потому что два месяца этому мальчонке приписать никак не удается. Как пан Мацапура, любивший детей совсем особенной любовью тетешкает на коленях странного чортова младенца, гладит по голове, совсем забыв об издыхающей в траве огненной твари. Как ведьма Сало походя тычет в тварь носком сапога, оглядывается, заново начинает шевелить ноздрями... Гринь отползал. По-рачьи пятился, пока стебли травы не скрыли от него и далекий костер, и черный силуэт насторожившейся ведьмы, пока звон цикад не заглушил нелепую песенку, которую добрый дедусь напевает внучку на сон грядущий. А тогда, удалившись на порядочное расстояние, подхватился и побежал прочь. - Э-э-э, то панночка Ярина все никак сдохнуть не может! Ну подите сюда, ясна панна, я допоможу!.. Вместо привычной шабли в руках Дикого Пана был щербатый прямой клинок. А Яринс Логиновне негде было добыть зброи - костыль разве что, а костылем много не навоюешь. - Вон где встретиться пришлось, - Магщпура шагнул вперед, из-под сапог его брызнули искры прогоревшего костра. - В пекло за старым чортом потащилась? Ну, иди сюда, Ярина Загаржецка, сосватаю тебя и на свадебке потанцую! Н-на! Щербатый клинок вошел в бледную девичью шею у самого основания... Гринь охнул и открыл глаза. Серое небо. Трава в росе. Рядом, ткнувшись лицом в ладони, спит под рогожкой Ярина. Живая. Гринь перекрестился. Перевел дыхание, принюхался, как давеча ведьма. Пахло сырой землей и конским навозом, сквозь плотные эти запахи едва пробивалась ниточка знакомого духа. Колыбелью пахло - хотя какая там колыбель, дите такого роста уже гусей пасти должно! Приложил ухо к земле. Ничего не слыхать, оно и понятно. - Ярина! Ярина Логиновна! Вставайте, иначе не догоним. Стон. Сотникова села, не отнимая ладоней от лица. Помотала лохматой головой, что-то пробормотала сквозь зубы. Гринь испугался - сон в руку?! Он ожидал увидеть на Яринином лице рану, кровь. А увидел слезы; в серой пыли, налипшей на впалые Яринины щеки, пестрели светлые промоины. Сотникова ревела и не могла остановиться. Что-то часто плачет гоноровая Ярина, день за днем глаза на мокром месте. - Уйди, чумак! Оставь меня в покое... Чего вылупился?! Гринь попятился. Сотникова повалилась на землю, заколотила кулаками, будто капризное панское дитя: Так мне и надо! Так мне и надо! Калека, опудало, баба!.. В пекло меня!.. - Коли сон дурной, так поплевать надо, - шепотом сказал Гринь. Слышь, Яриночка... - Уйди, чумак! Видеть тебя не могу! В стороне переступал спутанными ногами уцелевший Воронько. Переводя взгляд с рыдающей панночки на низкое солнце, а потом на дорогу, а потом да лошадь, а потом опять на панночку, Гринь успел подумать, что хорошо было бы осесть на хуторе и построить дом. Неленивого хозяина здешняя земля в три года озолотит. А бабы не надо вовсе. Нанять наймичок, пусть работу делают по дому, а бабы не надо, нет... - Чумак... добей меня. Сил нет. Добей! - А это можно, - сказали у Гриня за спиной. Сон в руку! Дикий Пан стоял, опираясь на здоровенную дубину. Ни ведьмы, ни дитяти рядом не было. - Кого ты мне привел, Григорий? То ж Ярина Загаржецка все никак сдохнуть не может. Ну, подите сюда, ясна панна, я допоможу!.. Ярина перевела взгляд с Мацапуры на Гриня. И, встретившись с ней глазами, он все понял и едва не засмеялся, такой вздорной была панночкина мысль, но смех застрял в горле, потому что сотникова ПОВЕРИЛА: - Так ты меня вел... Григорий? Не отвечая, Гринь прыгнул на Дикого Пана. Слишком вольготно стоял пан Станислав, слишком не стерегся, и шабли при нем не было... Как на соляной столб налетел. Крепко стоял зацный и моцный, только уклонился от просвистевшего Гринева кулака, поймал чумака за руку... и поскользнулся на росе, грянулся на землю вместе с Гринем. - Ах ты чортов братец! Потемнело в глазах - то пан Станислав приложил Гриневу голову о случившийся рядом мелкий камень. О такой камушек можно плуг сломать, а можно и выворотить... из земли... выворотить... Панская шея была неохватной, будто поросшая мхом колода. Гринь все сжимал и сжимал пальцы; рядом заверещала сотникова, заверещала, как десяток ведьм. Гриня снова ударили по голове - пальцы разжались сами собой, выпуская Мацапурино горло. Высоко над собой он увидел белесое небо, качающиеся стебли и ухмыляющееся лицо Дикого Пана; через миг вместо лица появился сапог с налипшими комьями земли - жирной, плодородной. Сапог легонько подтолкнул Гриня в висок; мир взорвался болью, Гринева голова повернулась, как снежный ком, позволяя сквозь красную пелену разглядеть и сотникову. Ярина Логиновна стояла на коленях, сжимая в одной руке костыль, а в другой - неизвестно когда подобранный камень. Пан Станислав оставил поверженного чумака, шагнул к панночке, поигрывая своей дубиной. Сотникова оскалилась сквозь невысохшие слезы и кинула камень. Мацапура уклонился. Поднял дубину к плечу, примерился... Гринь повис у него на руке. Чумаки живучи; мало, что ли, Гриня били? И по голове случалось получать, а скамейка в шинке не мягче Мацапуриного кулака. Красным глаза застилает - а все равно поднимался, поднимется и теперь!.. Вот разве что толку от его усилия не было никакого. Мацапура легко стряхнул оглушенного чумака, замахнулся на этот раз дубиной - в землю вбить и в земле же оставить. Лежи, Гринь, мечтай о плуге... Когда-нибудь и тебя распашут... - Ни-е трогай! Ни-е-е! Между почти уже мертвым Гринем и занесенной Мацапуриной дубиной возник кто-то третий. В какой-то момент чумаку показалось, что он видит собственную покойную мать. Он и был в эту минуту похож на Ярину Киричиху - чортов младень с разными руками, - разве что пекельный огонь в раскосых глазах достался хлопцу от батьки. И норов, вероятно, тоже его. - Не тр-рогай! - сказало дитя голосом исчезника из Гонтова Яра, и пан Мацапура, Дикий Пан, очень любивший детей, послушал его. ...Весу в нем было порядочно. Тяжелый он, чортов младень, за эти месяцы вымахал - как за четыре года! Гринь шел, стараясь не оступиться. Придерживал на плечах две тонкие, жилистые ноги. - Братик хороший... Жесткая ладонь гладит макушку. Гринь уже научился не вздрагивать. "Гринюшка, убереги!.." Уберег? Дикий Пан, зацный и моцный Станислав Мацапура-Коложанский, шагал за чумаком след в след. Дышал в затылок. Гринь, не глядя, чувствовал, как пан ухмыляется. Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи Баба злая. И свитка на ней злая, и сапоги злые. Не дам ей сладкий корешок. Пусть свой хлеб жует противный, сухой. Я корешок достал, ей не дам, дядьке дам. Дядька хороший, и штаны на нем хорошие. Корешок растет через три пленочки. Первая тонкая, вторая толстая, третья такая, как вода. Я протянул руку через три пленочки и взял корешок. Там кто-то сидел и тоже его хотел, и хотел схватить меня за руку, но я показал ему дулю и убежал. Наша пленочка сверху разноцветная. Как радуга. Я показываю хорошему дядьке, но он не видит. Бедненький. Слепой. Сверху плавают смыслы. Я хватаю самую жирную, она скользкая, как рыба. Я съем эту смыслу, и мне будет хорошо. Дядька плохо рисует. Я хорошо рисую, но у меня не получается. Это потому, что дядька дал мне плохую палочку. Она сломалась. В кустах сидит кто-то. Кто-то настоящий, в нашей пленочке. И смотрит. Он думает, что его не видно. Злая тетка начинает нюхать - она его тоже не видит, но хочет его понюхать. Мне смешно. Дядька не хочет рисовать смыслу. Тетка не хочет ловить для меня саламандриков. В огне плавают саламандрики - они тоже в нашей пленочке, но некоторые и в другой. Я хочу поймать того, из другой пленочки, но попадается настоящий. Он горячий. Мне больно. * * * Он хороший! Не трогай его! Не бей его, дядька! Другой дядька лежит на земле, и под ним кочевряжатся пленочки. Как будто он хочет перевалиться на другую сторону, туда, где растет сладкий корешок. Но у него не получается. Его побил хороший дядька. Другой дядька вчера приходил к костру. Наверное, хотел есть. Хотел саламандрика. Про него еще говорила тетка. Непонятно. Еще одна тетка. Ее зовут Девка. Так ее называла первая тетка. У нее болит ножка. Плохая тетка не хочет ее обидеть. Она только делает вид, что злится. А дядька злится по-настоящему. Что такого сделал этот, который на земле? Почему на него злится дядька? Но сильнее он злится на Девку. Братик, говорит второй дядька. Я вижу, что это не дядька, а хлопец. Где-то здесь его братик. Я оглядываюсь, но никого не вижу. Только за две пленочки отсюда много дядек в железных одежках лезут на высокую стену. Они далеко, их плохо видно. Они открывают рты - наверное, есть хотят. Братик, говорит дядька-хлопец. Мне его жалко. Он смотрит на меня. Я хочу поймать новую смыслу, чтобы стать умнее. Но смыслы уворачиваются от меня, они слишком большие, чтобы поймать одной рукой. Братик, говорит дядька-хлопец. А добрый дядька говорит мне, чтобы я шел обратно. Он хочет убить дядьку-хлопца. И чтобы я ему не мешал. Он хороший, говорю я. Не трогай его. Это мой братик. Да! Я понял! Это мой братик, только большой. Он быстро вырос, а я расту медленно. Нельзя его убивать. Он хороший. Добрый дядька смотрит на меня. Мне хочется поймать смыслу, вместо этого в руку попадается большое яблоко. Оно червивое. Я бросаю его на землю. Добрый дядька смотрит на яблоко. Спрашивает: "Где ты его взял?" Я говорю, что хотел поймать смыслу, а попалось яблоко. Что там есть еще, но все червивые. Дядька оглядывается кругом. Кругом поле. Ничего нет. Пасутся кони. Те железные люди, которые лезли на стену за две пленочки отсюда, уже попадали вниз и лежат. Не двигаются. Сверху их поливают водичкой, только она почему-то черная и очень горячая. Дядька ничего этого не видит. Он ищет дерево, на котором выросло червивое яблоко. Я смотрю на братика. Тепло. Было тепло. Там была мама. Я подхожу к братику и трогаю его. Он хороший. Девка что-то говорит. Тетка смотрит на дядьку и спрашивает, что, может быть, Девку оставить в живых, она еще пригодится. Я говорю, что если они убьют братика и Девку, то я их убью. Тетка пугается. Она меня боится. Она не хочет, чтобы я ее убивал. Дядька говорит, чтобы я не баловался. Я глажу братика по голове. Он добрый. Я спасу. У Девки болит ножка. Она тоже злая, как тетка. Они с теткой едут на одной лошади. Братик несет меня на закорках. Это хорошо! Я еду на братике, как на конячке. Мне нравится. Братик веселый. Дядька идет сзади и улыбается. Я знаю, он хочет потом убить и братика, и тетку, и Девку. Тетку пусть убивает и Девку тоже, но братика я ему скажу, чтобы он не убивал. Тетка и Девка едут впереди. Они говорят между собой, что хорошо бы убить дядьку. Дядька не слышит их слов, но все понимает. И улыбается. Домов нет. Потом появляются коровы. Потом появляются дома. На улице стоят люди. Они некрасивые. Потом мы заходим в один дом. Там очень много пленочек; я сперва смотрю, как они переливаются радугой. Потом протягиваю руку и достаю цацку. Она хорошая. Тетка кричит. Все сбегаются и начинают смотреть на цацку. Я отдаю ее Девке. Дядька забирает цацку у Девки и кладет себе в карман. Я говорю, что цацку нельзя есть. Приходят другие люди и приносят еду. Вкусную, как сладкий корешок. Я ем. Я хочу спать. Мне снится золотая пчелка. И еще мне снится мама. Она хорошая. Логин Загаржецкий, сотник валковский Z ...И хлопцы все надежные. Бывалые хлопцы, хоть в огонь, хоть в воду, хоть в пекло! Думал сотник в церковь Божию зайти - да оробел, на паперти остановился. А что как отвернется Богородица, свечка погаснет, поп проклянет? После того как с ведьмачом в сговор вступил, душу христианскую, считай, погубил... На чорте - тьфу! тьфу! - помилуй мя, Господи, на чортяке лысом по небеси летал - кто ж такое простит?! - ...Ну, хлопцы, с Богом. Присягаю вам, что кровопивца Мацапуру в пекле отыщем, - а вы мне присягните, что не испугаетесь ни ангелов, ни демонов, ни стражей Рубежных, потому как выправлена на вас, братцы, одна коллективная виза... Тьфу ты, язык сломаешь от этих пекельных слов! - Чего нам бояться, батьку! Не пальцем деланы! - Веди! Сотник вздохнул. Вот они, все перед ним - вот Забреха, вот Небийбаба, вот беглый пушкарь Дмитро Гром, при всяком приступе необходимый; вот Щмалько, сорвиголова, старый греховодник; вот Свербигуз, весь в рубцах, как девка в монистах, вот браты Енохи, за покойного батька мстить идут... Ох, уследить бы за молодцами, удержать бы до поры, потому как мстить-то идут Мацапуре, а на жида Юдку так поглядывают, что пора бы душегубу в камень обратиться. В Хитцах-то, в том страшном деле, Юдка командовал... Вот Тарас Бульбенко, вот прочие, всего двадцать человек. Старый ведьмач поначалу стоял на своем: не брать! Никого из сотни не брать, иначе не будет Рубежа - сажа будет, и аминь! А потом, уже как в Питербурх слетали, отвел Панько Логина в сторонку - и говорит да щерится, как кот на сметану. Бери, мол, хлопцев, не более двух десятков, но и никак не менее. Коллективную визу, вишь, проклятый жид справил, а не будут пускать, так ты, сотнику, припугни. Припугни, говорит ведьмач, и глазами своими зеленющими сверк-сверк; а не сам ли твердил недавно, что, мол, сажа от хлопцев останется?! У Нечитайлы жинка в Валках и ребят полдесятка. А у Свербигуза одна жинка за Дунаем, другая на Дону, еще, говорят, и третья есть, а детворы - как гороха... Мало мы ребят сиротили? Яринка. Ярина Логиновна. Хлопцы все понимают. Что идет сотник вроде за Мацапурой - но на деле дочка ему нужнее, нежели месть. - Добре, хлопцы. Ступайте там, попрощайтесь. Наутро выступаем! Разошлись. Тихо стало на опустевшем дворе, ничья голова над плетнем на поднимется, ничья собака не забрешет, тихо-тихо, как перед бурей. Нехороший закат сегодня. Красный закат - к ветру, и никаких примет не содержит боле; а гляди ж, как заныло сердце... И на улице никого. Нет, один показался-таки. Вон, у ворот переминается длинная тень, вон блеснули окуляры. - Хведир, я тебе ясно сказал! Ступай домой. Дом отцов тебе остается, должность отцова, писарем будешь при батьке Дяченко. Башковитый ты хлопец и отважный, да и я добро помню... Молчит. Окуляры снял, протирает. - Слышишь, Хведире? Не можно всем сразу уходить - на кого Валки покинем? - На батька Дяченка, - сказал бывший бурсак, и вроде тихо сказал, а так, что хоть огонь из того слова креши. - Не пропадут. Сотник плюнул. Снял шапку, вытер вспотевшую лысину: - "Не пропадут"... На что ты мне в пекле, Хведир? В седле сидишь, как дойная коза, прости Господи. А что в бурсе выучился - так в пекле это без надобности! - А вы почем знаете, пане сотнику? - если Хведир и обиделся на "козу", то наружу обиду не выпустил. - Что в пекле понадобится, а что нет? Толмач, например, понадобится? Я по-арамейски знаю, с тем пекельным забродой, Хвостиком, столковался!.. Сотник в сердцах хлопнул шапкой о колено: - Да будет же толмач! Пан Рио, чтоб его черти забрали! С нами идет для того и от пали избавлен. Блеснул глазами Хведир, усмехнулся недобро: - А кто его ведает, пане сотнику? Кто его ведает, что у того пана Рио на уме. А я... Бурсак запнулся. Снова надел окуляры, подобрал губы и сделался похож на батьку, покойного писаря Еноху: - А я вот, пане сотник, тоже... за Яринку в пекло пойду! Мне бы... только вызволить ее. Батька мой хотел за Мыколу Яринку сватать, за старшего брата. Воля ваша, только знайте, что в пекле я вам пригожусь. Ох как пригожусь, помянете мое слово! А если и сгину, так не жалко. Смотрите, пане сотнику, можете оставить меня - только как бы потом не пожалеть! - Да ты что?! - сотник задохнулся. - Грозить мне вздумал, бурсаче? В окулярах стоял отблеск гаснущего заката, и за красными искорками не разглядеть было Хведировых глаз. Выступили на рассвете. Як засядем, братья, коло чары, Як засядем, братья, при меду То хай едут турки и татары, А я себе и усом не веду! Мороз щипал добряче, а в светлеющем небе, во всей природе чувствовалась уже весна. У сотника Логина странным образом полегчало на душе: проклятая надежда, искушение адово, перестала мучить, а наоборот, придавала силы. Хлопцы пели - а сотник улыбался в усы; жива Яринка, жива и вернется, потому что у Яринки есть батько, который не боится ни турка, ни ляха... ни чорта, ни жида!.. Юдка ехал слева и чуть позади, сотник время от времени терял его из виду но знал, что беспокоиться не о чем. Хлопцы присмотрят. Много, ох много внимательных глаз держат супостата, будто на аркане, - пусть только попробует бежать! Кришталева чара, серебряна крешь Пить или не пить, все одно помрешь! Кришталева чара, серебряно дно Пить или не пить, братцы, все одно! И за паном Рио глядят, но за тем присмотр уже не такой. Тот из шкуры рвется, чтобы в свое пекло обратно попасть. Хоть и верно Хведир сказал кто его знает, что у заброды на уме? Сотник оглянулся. Два всадника ехали стремя в стремя, но один сидел в седле, как конная статуя, которую сотник видел в Питербурхе, а другой - как дойная коза, прости Господи. Сотник усмехнулся снова. Правильно он Хведира взял - не ошибся. Он человек верный, и за толмачом приглядка. Жаль только, что бурсак, а не черкас! Рудый Панько ожидал, как я уговаривались, на перекрестье. Хлопцы доехали мимо, сотник придержал коня; старый ведьмач пошел рядом, держась за стремя: - Прощевайте, Панове, вскоре ждем вас обратно с Яриной Логиновной! Юдка, который тоже задержался, согласно кивнул. Братья Енохи, не отстававшие от душегуба ни на шаг, одинаково ощерились за его спиной. Дождетесь, мол, да не всех, кое-кому в пекле самое место! - Смотри, Консул, - скороговоркой сказал ведьмач. - Дальше ни ты, ни я не властны. Будет наша смена - проскочите без потерь. Или для вида придерутся... Когда придираться станут, - это уже сотнику, - давай своим хлопцам наказ всех рубить и вперед прорываться. Тут уж как доля скажет! А если смена чужая, так... Ведьмач замолчал. Почесал в бороденке: - Ой, продала дивчина сердце, та и купила черкасу седельце... Пан или пропал. Держи, Консул! Сотник узнал знакомый колдовской медальон. Ишь, Панько! "Знатная цяця, только к чему она тебе? Еще беда какая приключится..." Старый пасичник поймал сотников взгляд. - Та не гневайся, пане! Тебе бы отдал, да только через Рубеж с такой цацкой проходить - лучше в пороховой башне люльку раскуривать. Ни к чему она тебе, послухай старого Панька! Братья Енохи, которые разговор слышали с пятого на десятое, переглянулись. Дескать, после жида будет еще и пожива! - То семь бед - один ответ, - усмехнулся Юдка, убирая цацку под жупан. - На том свете не дадут горелки, а ни пива-меду, ни вина... - слышалось впереди. Хлопцы уходили все дальше, замыкала отряд чортопхайка с не то что гаковницей - с гарматой цельной! - Ну, пошли, бесовы дети, - шепотом сказал Рудый Панько, и лицо его на мгновение потеряло привычный румянец. А может быть, сотнику показалось? Ворота стояли в стороне от дороги и были вроде шибеницы, и даже веревка висела, оборванная. Вот только кому взбредет на ум ставить шибеницу посреди леса, да еще из железа?! Сам сотник сроду бы ворот не приметил. Юдка указал. - И это двери в пекло? - хлопцы смеялись. - Ой, жиду, гляди, к шибенице привел, то, может, сам в петле и попляшешь? Пан Рио молчал. И сотник, на него глянув, посерьезнел. Хведир пытался что-то объяснить братьям, но его не слушали. Юдка слез с коня. Держа его в поводу, сделал шаг к воротам, другой... - То не торопись, жиду, куда ж ты убежишь? Коли ты уже свое дело сделал, то, может, теперь мы потешимся? Как ты над Гонтовым Яром потешался! Будто не слыша, Юдка снова шагнул вперед - оказался прямо под ржавой перекладиной... Сотник едва удержал крик. А кто-то из хлопцев и не удержал, ахнул, когда волна света, такого яркого, какого на земле и не бывает, обрушилась со всех сторон, и занялось дыхание... - Добрый день, господа, вас приветствует Досмотр. Назовите пункт следования. Ох и голос был! Панский голос, хоть по-москальски говорил, но ладно и понятно, а только жуть брала, будто мертвая статуя свой каменный рот открыла. Отвечал Юдка. Складно отвечал, хоть ни слова не разобрать. Нет, не зря душегубца помиловали до поры, ох не зря! - Пожалуйста, документы на контроль, - сказал каменный голос, эхом прокатился по всему телу, зазвенел в костях. Логин чуть приоткрыл глаза. Хлопцы собрались вокруг своего сотни