ьзь заметила голова. - Ты, Логин, кнежу что обещал? Отдам, мол, голову Мацапуры-душегуба? Так? - Ну, так. - Ну и отдашь. Сдержишь слово. Только голова моя к тому времени уж мертвой будет! Хай кнеж задавится! - Мацапура злорадно хихикнул: видать, веселая картинка представилась. - Ему ведь не череп мой требуется, не уши-волосы, а душа моя заклятая! Отдай, отдай меня, сотник Логин! Только перед тем... - Ну?! Оба подались вперед, ловя каждое слово: сотник и есаул. Да и остальные насторожились. - Пусть кто-нибудь из вас позовет Дикого Пана к себе на перстень или на цепь, на шаблю там, на пистолю - как сам захочет. Пусть скажег "Пойдешь ко мне на перстень? на шаблю?.." И всех забот. - А тебе-то что за радость с того дела? - подозрительно осведомился молчавший до сих пор Мыкола. - А та радость, что в пекло не хочу! Боюсь. Заждались меня там с вилами. Или опять не верите? - Вот в это верю, - хмыкнул Логин. - А чего ж тогда к кнежу на вареники не хочешь? - Кнеж Сагорский хуже пекла. Выпьет он меня за один глоток. Для того глотка и просит. - Ну а мне, к примеру, кой прок тебя, чаклуна, на шаблю или пистолю брать? - не отставал Мыкола, выискивая скрытый подвох. - Эх, пальцев нету! - сокрушенно вздохнула голова. - Давай так, черкас: я растолковываю, а ты загибай. Во-первых, пан сотник слово исполнить хочет. Пускай, я не против... Во-вторых, тем вы кнежу выбора не оставите, и останется ему угоду вашу честно выполнить, чтоб спастись. Без моей силы ему иной дорожки отсюда нет! А в-третьих, и тебе лично корысть: возьмешь меня на шаблю - зело зла шабля в рубке станет, спасу от нее врагам не будет! Возьмешь на пистолю - ни промаха, ни осечки не даст пистоля! А возьмешь, к примеру, на перстень - удачу тот перстень тебе принесет, хоть в карты, хоть в кости. Ну и моя корысть последняя. Уж лучше шаблей или камнем-яхонтом, чем в пекле на сковороде или у кнежа в утробе ненасытной! - Складно да гладко пан Мацапура речь держит, и всем от его пропозиции польза изрядная получается, - протянул раздумчиво Теодор-бурсак. - Однако же имею я некое сомнение... - ...что брешет он, паскуда! Под монастырь нас всех подвести хочет! закончил за него есаул. Голова молчала. Ждала, что решат. - Может, в кулемет его подсадить? - предложил вдруг Юдка. - Злобная махиния выйдет, панове, доложу я вам! Что, пан Станислав, пойдете... - Пан Станислав?! - неожиданно взвилась из угла Ирина Логиновна. - Он не пан Станислав! Брешет он все, собака! Пан Станислав... он настоящий шляхтич был и умер как лыцарь! - То есть как это - пан не пан?! Эй, доню, ты говори, да не заговаривайся! ишь, лыцарем он помер, вражья душа! - Батько! Вы, когда замок Мацапурин взяли, подвал обшарили? - В первую голову! Тебя искали. А нашли только шляхтича убитого и мертвяка живого, погань такую, прости Господи! Ну, мертвяка хлопцы, ясное дело, в капусту... - Вот шляхтич убитый и был пан Станислав! Подлинный! Мы с ним в одном подземелье сидели, он мне все рассказал! Все! Этот... Девушка указала в сторону примолкшей головы и отдернула руку, словно боясь обжечься или замараться. - Этот был его отцом! Был! пока однажды в городе Париже... - ...на Гревской площади, - слова сами вырвались из уст Сале. Сотникова дочка на миг осеклась. Резко обернулась к женщине-Проводнику. - Как?! И ты тоже знала?! - Теперь знаю, - мягко уточнила Сале. - А раньше... видение мне было. Видение и голос: "Гревская площадь". Казнь видела. Казненный на нынешнего господина Мацапуру смахивал. А когда ему отсекли голову и народ начал расходиться, то к палачу подошли... - ...высокий светловолосый пан и мальчик! - подхватила панна сотникова. Пан Станислав мне рассказал! Настоящий пан Станислав! То были его батька и он сам! И батька его позвал ту пекельную тварь к себе на цепь! Вон, поглядите: голова уж другая - а тварь старая! То не пан Станислав! То вообще не человек! - А кто? - выдохнул Мыкола, запоздало крестясь. - Приживник, - слово упало из уст Сале тяжелым камнем. Пошли круги по залу. Тихие, страшные. Женщина чувствовала: все взгляды сейчас устремлены на нее. Что ж, они правы, эти люди: сказавший "афаль" да скажет "бар". Их свела Судьба, и теперь им суждено вместе спастись или вместе погибнуть. Они вправе знать все, что знает она. - Приживник, господа, насколько мне известно, - это бестелесное существо с очень большой жизненной силой. Может жить в человеке, в оружии, в драгоценных камнях... иногда - в старых зеркалах. Но предпочитает человека. Если же подселится - постепенно выдавливает... нет, скорее переваривает, съедает хозяина. И захватывает тело. Говорят, случалось, напрямую из тела в тело переходил, но чаще - через вещи. Сперва позвать просит, а там... Сале на миг умолкла, собираясь с мыслями, и в образовавшуюся паузу вклинился изумленный вопрос сотника Логина: - Это как же выходит, пышна пани? Значит, Приживала твой - дух злой, навроде беса? души жрет? - Нет, сотник, - ответ каф-Малаха, о котором все забыли, прозвучал неожиданно резко. - Глупости это. Суеверия. Приживник - отнюдь не злой дух, что человека пожрал. Наоборот. Это человек, пожравший злого духа. Сале Кеваль заметила: произнося слова "злой дух", каф-Малах всякий раз усмехается. - Вы хотите понять. Вижу, - помолчав, вновь заговорил исчезник. - Я попробую. Только словами - трудно. Надо показать. Иди ко мне, Иегуда бен-Иосиф. Поможешь. Ты ведь уже почти понял... тебе будет легче. Мгновение Юдка колебался. Лоб морщил. А потом кивнул согласно и шагнул к каф-Малаху. Хотел было сотник Логин еще о чем-то спросить, да забыл, о чем. Где тут вспомнить, когда обеспамятел. Логин Загаржецкий, сотник валковский и еще совсем немного - Блудный каф-Малах, исчезник из Гонтова Яра ...и приснился Логину Загаржецкому страшный сон. При ясном солнышке; наяву. Будто стоит он на ступеньках веранды белой, и не просто стоит, а потупил ясны очи в мать сыру землю, и не просто потупил, а будто кары небесной ждет. За спиной садик раскинулся: сливы, абрикосы и тот чудной плод, что Свербигузу змеюка в рот совала, и уж вовсе то яблоко не яблоко вишня не вишня, а так - рви да жуй, коли жизнь не мила. Знать, малый сад Эден позади. Выгнали оттуда сотника Логина, поперли в тычки на веки вечные. Вздохнул сотник; поднял взгляд, перед собой глянул. Стол на веранде лавки вдоль стола с двух сторон притулились: у стены и у перильцев резных. По лавкам - ребятишки. А во главе стола сидит в креслице с колесиками хрыч древний. Это ежели наотмашь, по правде, а коли с вежеством сказать: старый, очень старый человек. Сидит, губами толстыми плямкает; на ребятишек не глядит, все на Логина. - Ну, садись, балабус! - говорит. Сел сотник Логин на лавку с краешку. Пригляделся: матерь божья! Вон та девка чернявая - точь-в-точь ведьма Сало! Только росточком не вышла, а так на одно лицо... Рядом с ней верный есаул пан Ондрий примостился, заместо шабли линейку в руках вертит. А вон и Мыкола, и Хведир в окулярах, и Яринка-егоза... И Юдка-Душегубец: тоже маленький, а с бородой. Пейсы с висков вьюнами закрутились, аж до плеч, как у старика в креслице. Еще раз пригляделся сотник Логин, повнимательнее: да что ж это творится, люди добрые? И у есаула пейсы, и у Мыколы, а Хведир и вовсе ермолку плисовую к маковке пришпилил! Куда ж это он попал, Логин-то Загаржецкий?! В самый что ни на есть распрожидовский хедер? к учителю-меламеду? Отродясь слов таких не знал, а тут само всплыло, ровно из проруби, да со значением... Поднял руку к голове окаянной, тронул пальцем висок. Мягко; струится вниз завитыми локонами. И понял сотник Логин: есть Бог на небе! Все видит. Всякому греху - свое воздаяние, всякому грешнику - свое пекло, наособицу! Да после такой насмешки сковорода каленая раем покажется, о котле со смолой будешь молить чертей, как о манне небесной... Все. Воздалось. (...трудно. Идет толчками, будто кровь из раны. Мешается воедино: грешное с праведным, трефное с кошерным. Теперь я знаю, как это бывает. Когда на костылях. Когда с поводырем. Когда?..) - Рав Элиша, вы хотели... - ну ясное дело, сволочной Юдка и здесь первым выперся. Поглядел на него старец. - Я? хотел? Ну и чего я, по-твоему, хотел, позор матери с отцом? "Правильно, - отметил про себя Логин пархатый. - Бей своих, чтоб чужие боялись! Молодцом, дедуган!" - Про одержимых! про одержимых! - разом загалдели всем кагалом: и Яринка пищит, и Мыкола басом, и ведьма дискантом, и Хведир навроде дьячка пьяненького с клироса подтягивает. Боже мой милостивый! - и сам пан сотник мимо воли голосит: - Про одержимых хотели, рав Элиша! про бесами обуянных! Тут за спиной дедугана человек объявился. Какой там, к арапам, человек - чорт! давний знакомец! Подмигнул Логину глазом желтым: дескать, как оно в гостях? - и давай меламеда по веранде катать. Вроде как думать помогает. - Глупый ты, глупый каф-Малах, - плямкает хрыч старый, и сердце пану сотнику вещует: к нему, к Логину Загаржецкому клятый дед обращается. Хоть и зовет по-своему, по-собачьи, а к нему. Да и остальные примолкли, ждут. Неужто не слышал от учителей Торы, от опор синагоги: как обуял бес бен-Тамлион дочь римского императора, как рабби Шимон бар-Йохай изгнал того беса именем Святого, благословен Он? Мало тебе сих рассказов?! Задумался сотник Логин. В затылке почесал. Нет, не слышал. И в синагоге отродясь не бывал. Вот дьяк Фома Григорьевич, нюхнувши доброго табачку, тот и впрямь любил в сотый раз излагать, как Христос-Спаситель гнал бесей из одержимого, гнал, да в свиней, в свиней!.. Это было. ("...учителя Торы! ревнители вер иных! знатоки смыслов!" - ворчит старый, очень старый человек, и я знаю: он действительно сердит. Ему, способному сказать между делом: "Четверо ненавистны Святому, благословен Он, и я их не люблю..." - о да, ему по сей день втайне хочется признания у банальных соседей по улице, ему хочется их восторгов, рукоплесканий вместо тайных плевков вслед, когда рав Элиша мирно трусит по улочке на своем осле. Он знает: это смешно. Это тщета. Это ловля ветра. Он знает, и все равно хочет; и все равно будет, посмеиваясь над самим собой, втайне желать этого до самой смерти...) Остановилось креслице. - В свиней? - меламед хренов в упор выпялился на Логина, и кажется: душу сей взгляд наизнанку, как прачка холщовую свитку, выворачивает. - В свиней можно. Свинья - тварь грязная, неразумная, в нее бесам двери настежь открыты... То ли дело - человек. Сперва глянешь: чем лучше свиньи? - да ничем! Где образ Его? где подобие?! А приглядишься, протрешь глаза: нет врага человеку, нет друга, нет насильника, и спасителя нет! Сам он себе и враг наизлейший, и друг верный, и насильник опасный и спаситель долгожданный... Все двери в душу свою только сам открыть-закрыть может. Увидите одержимого, знайте: собой он одержим, не бесами пустыми... Притихла малышня по лавкам. Притих сотник Логин, в затылке почесал. Нелепицу вроде несет жид старый (бесы у него пустые! собой, значит одержим безумец! враки!) - а от той нелепицы в голове ровно сквознячком продувает. Метет пыль по закоулкам, серую паутину комками сбивает, да в окошко, в окошко, по ветру... Молчи, значит, да на ус мотай. - О ином скажу: о Малахах Рубежных, о Существах Служения... об ангелах. Свет они есмь, и в мир плотский лишь в одеждах сего мира спуститься могут. Только где ж им взять одежду ту? где найти, помимо плоти человеческой, сотворенной из праха земного?! "И впрямь, - отметил про себя сотник валковский. - Раз голым из дома на улицу не поскачешь, значит, шаровары потребны. Чтоб срамным Задом не отсвечивать. А где те шаровары взять? - либо в сундуке, либо на ярмарке в Сорочинцах. Правильно говорит дед". И так Логину мысль сия разумной показалась, что есаул Шмалько исподтишка линейкой по плечам огрел - не заметил. - Вот тогда и взывает Малах-посланец к иному человеку: услышь! впусти! Ты мне тело на срок малый, я тебе - иной корысти с верхом отвалю! Не часто, а находятся смельчаки - кому терять нечего. Одного казнь смертная на рассвете ждет. Другой болен неизлечимо. Третий душу за родича или там любовь свою положить готов, а сил недостает. Соглашаются; заключают договор со светлым ангелом. А в договоре том сказано: по доброй воле впустил, по доброй и выпущу... Старец перевел дух. - А как срок истекает, то не всякий человек подобру-поздорову из себя Малаха отпустит. Кто излечился - вновь захворать пуще прежнего боится. Кто от казни ушел - новой казни ждет. Кто друга спас - сам в беду угодил. А Малах есмь свет, и в ком того света с избытком, тот многое может. Вот и не выпускают люди ангела договорного, не дают на уход своей доброй воли. Побудь еще, говорят, погости ангелом-хранителем. .. (...голова кружится. Надо держаться. Вон и Иегуда - весь белый, даже борода словно побледнела... поседела борода, инеем взялась. Надо. Держаться. Иначе они не поймут... иначе мы не поймем. Рав Элиша, ехидный Чужой, запертый в немощном теле! - помнишь, ты спрашивал меня? Ты спрашивал: могу ли я поменять их местами, свои реальности, внешнюю и внутреннюю, могу ли я вывернуться наизнанку, насквозь - и освободиться полностью? Ты знаешь, сейчас мне кажется, что - да. Могу. Ведь "снаружи" и "внутри", в сущности, одно и то же...) - ...побудь еще!.. - Кричит Малах, бьется, исходит светом, как припадочный - слюной. А выйти без разрешения не может. Страшна для него темница плотская. И не идти в мир не мог, если Рубежи велели Существу Служения: "Иди!" - и остаться в мире боится. - Чего? - истово выдохнул сотник Логин в повисшей тишине. В гулкой тишине, морозной, зябкой, несмотря на жаркое лето вокруг. - Чего боится-то?! Непонятно было: пустили, значит, ангела с крылышками, вроде как в хату переночевать, а теперь по доброй воле отпускать не желают. Точно галера турецкая: забрался поплавать и остался - в кандалах да на веслах. Так ведь и с галеры удрать иной раз получается... А тут не галера - человек. Помрет своей смертью, и гулять ангелу по новой в поднебесье... то бишь в Рубеже ихнем. - Ты это... ты, значит... Хотел сотник сказать: "Ты, христопродавец, кончай москаля лепить! начал говорить - договаривай!" Хотел, да не вышло. Заледенел язык. А старый, очень старый человек все смотрит, и все на него, на Логина Загаржецкого и все понимает - и сказанное, и проглоченное. Нет обиды во взгляде его. Живой взгляд, блестящий, молодой. Хитрый. - А смерти человека-темницы и боится он, Малах Рубежный. После смерти ему ведь в гниющей плоти еще двенадцать месяцев по закону обретаться, до выхода на свободу. Не выйдет ли Ангел - безумцем? свет - тьмой? Прикусил сотник Логин язычок. До крови. Только и показалось: не стало никого по лавкам. С ним одним старик разговаривает, с глазу на глаз. Из сердца - в сердце. - Однако смерть телесная не самый страх - самый, он пострашнее будет. Горит свет чужой в сосуде плотском, корчится запертый Малах в человеке - а человек-то его уже потихонечку переваривает душой своей, травит кислотой людских помыслов... Ведь души наши, согласно книге "Зогар", чином выше ангельских уровней созданы. Оттого и не захотели ангелы первому Адаму кланяться; оттого и служат, не любя. Год пройдет, два, третий настанет забудет Малах-узник себя самого. И не вспомнит. Старик помолчал. Губами пожевал. (...Рав Элиша! еще! Я сам ведь не смогу... не объясню! Еще!..) - Был человек, был в нем ангел по договору. А останется навеки: человек-клятвопреступник с лишним, краденым светом внутри. Жить будет долго. Ворожить - сильно. Из тела в вещь, из вещи в тело, если потребуется, шастать станет, верхом на пламени Малаха-беспамятного. Отец под старость омолодится, сына в расход, да сам сыном и назовется! поживет еще чуток - пока внук не вырастет. А глупцы талдычат в один голос: бесы... одержимые... Тут Логин старика вроде как слышать перестал. И видеть перестал. О своем задумался. Не то сон во сне случился, не то еще какая мара навеялась. Грезится Логину, как он по новой в самое пекло собирается, за Яринкой-ясочкой. Да только подходит к нему уже не Рудый Панько, не Юдка-Душегубец со своей пропозицией - ангел небесный является. Серафим о шести крыльях. Ну пусть не небесный, пусть Рубежный - о том ли речь? Является, значит, и глаголет нежным гласом: "Пусти меня, друг Логин, до себя в утробу! Я через тело твое черкасское дельце малое обстряпаю! да и тебя, родной, не забуду! отслужу!" В затылке Логин даже почесал. Эй, сотник, согласился бы? - ясное дело, аж плясать бы пошел. Не ведьмач, не жид - ангел! Ну, ударили по рукам. Угоду подписали. Кровью? - а пускай и кровью, не жалко, много ее в жилах! Что дальше? А дальше выходит: на Рубеже этих, Малахов-сторожей, уже не в шабли! - сами они встречают-пропускают, да хлебом-солью, да с поклоном! Скатертью дорожка, люди добрые! Чортяка от сотника Логина-ангела шарахается, ведьму Сало смертный озноб дерет... А при штурме, при штурме-то! Гуляй, черкас! руби сплеча, секи наотмашь полки вражьи! ангельское полымя в душе жаром пышет, силушки на десятерых, шабля сотника не берет, стрела мимо свистит! Тошно вдруг отчего-то стало. Вроде как супротив детишек малых по пьяни вышел. Ты им чего душе возжелается! хоть стусана, хоть пряник, хоть в мешок и в болото! а они тебе - разве что уши от крика ихнего позакладывает. Ну да ладно. Дальше, дальше-то как сложится? Вот нашел отец дочку, ангел отцу и глаголет по второму разу: "Давай, выпускай! Я свое дельце под шумок обладил, ты - свое, пора и честь знать! Ну давай, чего телишься! мне ведь твоя добрая воля семью засовами легла..." А вдруг завтра опять сеча лютая приключится?! А через Рубеж дорожку обратную торить?! Нет уж, серафимушка, Малах малахольный! - погодь маленько... вот вернемся!.. Тут уж сотник Логин просто наяву увидал: вернулись, все Валки неделю гуляют, ан с турками замиренье кончилось. Или татарва налетела. Или новый Дикий Пан объявился. Или хворь прилипла... Совсем страшное примстилось. Стол в хате, а на столе башка Логина Загаржецкого лежмя лежит. Старючая, лысая, желваки на восковых скулах катает. А перед столом - парубок молодой. Яринкин сынок, значит... ишь как вырос! Стоит парубок, в руках дедову "ордынку" вертит. - Пойдешь ко мне на шаблю? - пытает. Аж ледяным ознобом до костей пробрало. Вскинулся сотник, раскидал мару по углам, глядит: старый жид в креслице ему улыбается. Тепло так, с пониманием: что, пан сотник, глянул в душу свою человеческую? каково?! Тишина кругом. И меркнет веранда, стол, лавки, сад за перильцами. Пусто. Блудный каф-Малах, исчезник из Гонтова Яра Меня сотрясала дрожь. Не сладостные вибрации сфир, не струнный ропот листвы Древа - нет! Противная, омерзительная дрожь смертной плоти, силы которой иссякали. Даже та малость, что мне удалось показать этим людям, рассказать каждому на его языке, и в то же время - на Языке Исключения... Даже это выжало меня без остатка. Если бы не Заклятый, вовремя подставивший плечо... "Неужели так теперь будет всегда?! - наемной плакальщицей голосила моя новая, уязвимая, хилая плоть, забыв, что совсем недавно была золотой осой в медальоне. - Не хочу! Лучше просто - не быть, чем быть - так - Глупый, глупый каф-Малах... - эхом отдался в голове затихающий приговор. Ты, как обычно, прав, мудрый рав Элиша. Я действительно глуп. К чему звать небытие, которое люди называют "смертью"? - если призрак вечной муки уже на исходе. Раньше я смеялся, закручивая спиралью дни, годы и века! раньше мне бы и в голову не пришло, как это времени может "почти не остаться"?! Может. На собственной шкуре понял - может. Времени, воздуха, любви... свободы. Я изменился. Я продолжаю меняться, стремительно и неотвратимо. У людей есть поговорка: "С кем поведешься..." Мудрая поговорка. Это про меня. Но Хлеб Стыда отныне и до конца - это для кого-нибудь другого. Застывшие фигуры оживают. Оттаивают. Начинают бесцельно двигаться. Я их понимаю. Они потеряны. Потеряны в самих себе. Они пытаются осознать увиденное, перевести в привычные им Имена и образы, облечь в шелуху из затертых от долгого употребления слов - чтобы наружу выглядывал лишь самый краешек ослепительной истины. Так, ерунда, блестящая игрушка, нестрашная и почти понятная. Я старался, я очень старался, чтобы их разум не отторг увиденное, - но увенчались ли мои старания успехом. Разве что Заклятый и женщина-Проводник... - Башка кругом идет, - пожаловался сотник, нервно вытирая потную багровую плешь. - Слышь, чортяка, где это мы были? В Ерусалиме, что ли Я не стал ему отвечать - да он и не ждал ответа. - Уж лучше бы в Ерусалиме, - буркнул есаул, потянув носом воздух и скривившись. - Там-то хоть дух был приятный, яблочный! А здесь... Шмалько неожиданно подался к выбитому окну, выглянул во двор. - Пане сотник! Солнышко донизу клонится! вечер близенько! Хлопцы мертвые на самой остатней жарище вышли! Похоронить бы надо, пане сотник, по-людски! - Дело говоришь, Ондрий, - кивнул сотник, ворочая затекшей шеей. - Наш грех: забыли, заморочились... Только где хоронить-то будем? Камень один кругом. А за ворота лучше пока не соваться - мало ли... Женщина-Проводник тронула его за плечо: - У нас традиция: строить замки на костях предков. Обычно фамильный склеп располагается в подземелье, под северным крылом замка. Там наверняка отыщутся свободные усыпальницы. - Добре. Мыкола, Хведир! - сходите, проверьте. Только факелы возьмите! Еще заблудитесь... Я не слушаю сотника. Я... да, несомненно! - я шмыгаю носом. Заложен. Дышать (дышать?!) приходится больше ртом, а вибрации, которые люди именуют "запахами", и вовсе не воспринимаются. Кажется, мое новое-старое тело само позаботилось обо мне. Странно. Раньше я не разделял свое "я" и свое тело. Это было одно целое. А теперь? Не знаю. Теперь я ничего не знаю! Есть ли у меня душа, отдельная от тела? И если есть - была ли она всегда? Рав Элиша, помоги!.. Я начал привыкать к этим камешкам будущей гробницы: "теперь", "раньше", "душа", "тело"!.. Я начал противопоставлять. Я перестал быть целым. Впрочем, я действительно перестал быть целым: что я есть сейчас? - лишь жалкая частица былого каф-Малаха, Блудного Ангела, любителя смертных женщин и нарушителя Запретов. - ...Имею доложить, пан сотник: усыпальница замковая, склепом именуемая, в подземелье под северным крылом замка обнаружена была, как пани Сале и предрекала. Такоже имеются свободные помещения, для погребения предназначенные... - Предназначенные, говоришь? значит, так тому и быть. Хоть и не в землице родной, а похороним хлопцев честно. Сходи-ка, Ондрий, поищи чего, чтоб кресты сделать. Негоже православных без креста-то хоронить. - То я сделаю, пан сотник, не беспокойтесь! - Ну, пошли. Перенесем браточков. - Батько! Хорошо ли будет мальчонку-княжича здесь, с башкой этой поганой, оставлять? - вскинулась из угла Ярина. - Да и чертенка... - Да и чумака... - Чумака трогать сейчас нельзя: рана откроется - умрет, - отрезала Сале Кеваль. - А о мальчике я позабочусь. Пойдем со мной, малыш, не бойся, она склонилась над малолетним княжичем. Ну, о своем сыне я сам позабочусь. Права панна сотникова: не стоит оставлять детей рядом с умирающим Приживником. Иди на руки, Денница... вот так. Ты знаешь: иногда мне становится страшно - каким ты вырастешь? Тогда я шепчу себе-новому памятью себя-былого: каким бы ни вырос, лишь бы вырос! Лишь бы... - Эй, Панове? Далеко собрались?! - окрик Приживника застал людей врасплох. - Часу с гулькин нос, а они... Спешить надо!.. - То ты прав, пекельник, - обернулся на пороге сотник Логин. - Надо спешить. Хлопцы наши убитые ждать не могут. А ты - обождешь, не протухнешь. А и протухнешь - невелика потеря! Логин смачно харкнул на пол и вышел вон. Остальные двинулись следом, не обращая больше внимания на отчаянные призывы головы. - Юдка! - неслось вдогон. - Ну ты-то хоть куда?! заместо попа?! Ответа Дикий Пан не дождался. Обоих детей мы с Сале Кеваль уложили в верхних покоях. Женщина произнесла Имя Руах, и измученный княжич мгновенно засопел, уснув рядом с моим сыном. - Пошли, поможем им, - сказал я ей. - У тебя есть... у тебя или здесь, в замке, - составы, которые отбивают запах? С ними будет легче. Женщина-Проводник только кивнула в ответ. А я смотрел на нее и думал, думал всю дорогу из покоев во двор: кто мне эти люди? Что мне до их погребальных обрядов? Кто мне эта женщина? Зачем я, тратя последние силы, дарил им совершенно бесполезное перед общей гибелью понимание? Зачем? Почему? Может быть, потому, что становлюсь таким же? начинаю чувствовать одиночество?! хочу укрыться от него?! Раньше каф-Малах мог быть везде и всегда. Время, расстояние? - пыль для Блудного Ангела! Даже когда я любил - да, я любил! было! - свою Ярину, я в любой момент мог оказаться возле; даже уходя, я не был одинок. А теперь... Что со мной творится?.. Кто я? что я?! ...Все стояли во дворе: кто у пролома, кто посередке, лишь Хведир забрался на галерею. Смотрели в небо, вдаль, и снова - в небо. Я знал, что происходит, но все равно не предполагал, что это выйдет так красиво. Красиво и страшно. Вечер не вечер, день не день... ночь не ночь. Радужный купол висел над самой головой. Казалось: привстань на цыпочки, вскинь руку - дотянешься. Зарницы разноцветья пробегали по нему, зарницы всех аспектов разом, от Хеседа до Гевуры, от Милости до Силы, от долготы жизни до ее предела - угрюмыми волнами ниспадая к горизонту. Только горизонт этот простерся совсем рядом: шагни раз, другой, потянись пальцами... ах да, я уже говорил. Сколько осталось? Сутки? двое? не знаю. Сосуд, усилиями ревнивых бейт-Малахов лишенный праведников, выбрал весь отведенный ему срок. Радуга в небе, и защитника нет. Скоро бытие вытечет в дыру, целиком, без остатка, и язва зарубцуется Рубежами. Был - мир, стал - шрам. Рубеж. Рубец. - Гляди! гляди! - это Хведир. Небось и на краю гибели уставится бурсак на очередное чудо: глядите! ишь, наворочено! Звуки обрушились со всех сторон. Гомон, вопли, хрюканье несуразное... вскрики? всхлипы?! Это там, за стенами. Я залез на галерею, проклиная на ста языках мелкую дрожь в коленках; встал рядом с бурсаком. Вокруг княжеской ставки, вокруг шатра с радужным знаменем творилось невообразимое. Множество людей толпились, галдели, тащили нехитрый скарб; кое-кто уже копал землянки близ рощицы, воины отгоняли особенно настырных, мало-помалу вытесняя толпу за пределы оградительной насыпи со рвом. В толпе шныряли тощие карлы, сверкая зелеными глазищами, их сторонились мосластые живчики, похожие на хищных тушканчиков. На окраине лагеря стайка ежей с иглами, отливавшими кованой сталью, бродила за огромным пауком, скрученным в три погибели; временами особо прыткие ежики слегка подкалывали унылое чудище в лохматый зад - но никто никого всерьез не трогал. Как во время лесного пожара: все спасаются бок о бок, забыв прежние свары. - И лев будет возлежать рядом с агнцем, - пробормотал у плеча Хведир, протирая окуляры краем одежды. - Знаете, пан химерник... я себе мыслил: оно как-то иначе сложится... - Пойдем-ка вниз, - предложил я. - Их скоро и вовсе тьма набежит. Не до похорон станет. Под нами громыхнуло: - Кончай глазеть! Страшного Суда не видели, голота?! Аида хлопцев собирать... Сале Кеваль раздала всем куски ткани, смоченной ароматическим составом. Я отказался - насморк. Вот уж не предполагал, что заполучу - и обрадуюсь. Пламя факелов масляным бликом металось впереди, вырывая из темноты сырые склизкие камни, ступени со щербатым краем, ржавые кольца для крепления светильников. Вскоре сырой участок остался позади. Узкая лестница изгибалась блудливой кошкой, убегая вниз. Глубже, еще глубже, в самые недра гибнущего Сосуда, где по людским поверьям располагается Ад. Пекло. Такому, как я, самое место, говорят... Вот и усыпальницы. Здесь куда светлее: черкасы расходятся кругом, укрепляют факелы в кольцах из зеленой меди - и огонь рвется к сводам, старательно покрывая низкий потолок копотью. Жирной, черной. - Вот здесь пусто. - И вот здесь... не, здесь кости! Махонькие! Ребятенка небось хоронили... - Шмалько, кресты сладил? - Прутьев набрал, пане сотник. Зараз сварганю... - Ну то снимайте крышки. А ты пока на лесенке обожди, чортяка. Ты не обижайся... негоже, чтоб православных людей чорт в могилу клал. Лады? Я не обижаюсь. Я стою на щербатых ступенях. Жду, пока мертвые, пустые оболочки уложат в медальон из полированного камня. Пока задвинут на место тяжелые плиты, пока есаул приладит снаружи самодельные кресты, наскоро склепанные из железных прутьев... Пока отзвучит голос сотника, сбивчиво произносящий разные слова. Эти слова он полагает святыми. Он прав. Я знаю: все это - прах и суета. В гробницах сейчас гниет только бренная плоть, бессмертные души погибших уже далеко отсюда... хотя кто знает наверняка: далеко ли? близко?! рядом?! Нет, я не знаю. И раньше не знал, и сейчас. Эхо колотится глубоко внутри Блудного Ангела, тайное эхо, заставляя вслушиваться в скорбные молитвы, склонять голову. Мне кажется, я понимаю этих людей. Я их понимаю. - ...аминь. Покойтесь с миром, хлопцы, не поминайте лихом. Авось еще свидимся: помашете своему сотнику из садов боженькиных, замолвите словечко. А теперь - пошли. Помянем, что ли, новопреставленных рабов Божьих? - Да надо бы... Я молча иду впереди. Я думаю о своем. В спину, с потемневшего от времени образа, укрепленного Мыколой над дверью склепа, давит вопрошающий взгляд. Они зовут его Спасом. Рав Элиша звал его пылким сыном Иосифа и Марьям. Юдка зовет его бен-Пандирой. Я же не зову никак. Мне кажется: сейчас он зовет меня. Спрашивает беззвучно: что ты собираешься делать, глупый каф-Малах? Что?! Знаешь ли это сам? Иду, не оборачиваюсь; не отвечаю. - А этот... Приживала? - вспоминает кто-то уже на лестнице. - Помолчал бы, дурень! Только-только хлопцев похоронили, а он уж про ту гыдоту речи завел! - Да что там - Приживала?! Брешет он, собака! Слыхал, что нам старый жид про ихнюю породу сказывал? Отдадим его кнежу, хай меж собой грызутся! - А может, лучше изничтожить тварюку? В печке спалить? - И угоду с кнежем - в печке?! Как отсель-то выбираться станем? - Господа, у меня есть подозрение... Сале Кеваль нашла удачное время для своих подозрений: лестница кончилась, все выбрались в холл и остановились, переводя дух. - ...у меня есть подозрение, господа! Я полагаю, что князь Сагор - тоже Приживник. Более того, я в этом теперь уверена. И один, пострадав от панны сотниковой, хочет поддержать свою гаснущую силу за счет другого. - Та-а-ак... - Два сапога пара! - А нам таки не все едино: что маца к празднику, что праздник к маце? Нехай и пан кнеж себе покушает! будто нам ему куска Мацапуры жалко! Укажет дорожку - я первый за его здоровьице чарку вудки тресну... - И свиным смальцем закушу! От жид! полковник! - Хлопцы, а не сбрешет ли кнеж? Ангела схарчил, теперь на второго рот разевает! - Да не ангелы они уже... - Тем паче! Значит, брехать не заказано... Я молчу. Я стою в сторонке. Я вижу замысел князя, как если бы сам придумал эту шутку. "Пойдешь ко мне на цепь? на перстень? на землю?!" На грани жизни и смерти, когда от Сосуда остается жижа на донышке, когда от тела остается болтливая голова... Пойдешь? Один имеет право позвать: сотник валковский, не простолюдин, не черная кость! - хозяин! Другой имеет право согласиться: князь-владыка, да вдобавок еще и с беспамятным Малахом внутри... И лопнут Рубежи на миг единственный. И не сможет воспрепятствовать ангельское воинство, ни Десница, ни Шуйца: ибо было обещано! А в далеких Валках огоньком в драгоценном камне, бликом в яхонте! - объявится, прирастет намертво клочок былого Сосуда. И пойдут люди по новой землянки рыть, а то и целые хаты ставить. Засверкают в Гонтовом Яру глазищи юрких карл, щекастые живчики пойдут по дорогам честных купцов пугать, забьется в чащу паук-страшила - сбегут парень с девкой в ночь на Купала, вокруг куста жениться, а он их живо в сети запеленает... Вначале трудно будет, а там - срастется. Не отдерешь. Ну а после растворится остаток, отдаст самое себя новому жилищу... глядишь, со временем станет в том жилище хозяином. Да, князь Сагор? - Себя кнеж спасает! - врывается в раздумья крик панны сотниковой. - Так и нас заодно! - А попробует обмануть - мы его живо к ногтю! как Мацапуру! - Господин Мацапура как раз не врал, - голос Сале Кеваль прозвучал негромко и ровно, но все словно по команде смолкли. - Вернее, он искренне думал, что обманывает нас, поскольку сам не знал, что говорит правду. У вас всех действительно есть один путь отсюда: заставить князя подписать и выполнить соглашение. А у самого князя... и у меня - два пути. - А ну-ка, пани пышна, излагай!.. - Малахи обещали нам за работу - спасение. Эвакуацию в другой Сосуд. Работа исполнена, а Малахи никогда не врут. Но даже им не все пути доступны, когда радуга висит над гибнущим Сосудом. Они показали нам, куда могут нас доставить. Там... господа, эти места созданы не для человека! Я не хочу тихо стариться в аду одиночества, пусть и на иждивении Существ Служения! а вместе с мастером - вдвойне, вдесятеро не хочу. Но если мастер... если князь Сагор, заполучив голову пана Станислава, восстановит свои жизненные силы, - у него появится выбор. Согласиться на предложение Самаэля и ждать, долго, но не бесконечно ждать счастливого случая. Или рискнуть, заключив договор с паном сотником. Самаэль слово сдержит в том и другом случае. А вот что выберет князь... Господа, я не знаю. Поднялся шум. Бессмысленный, бесполезный. Каждый старался высказать свое просвещенное мнение куда громче собеседников - и стены гулко отражали "сей диспут", как выразился бурсак Хведир. - Дай мне медальон, Иегуда, - я подошел вплотную к Заклятому. Молча снял, протянул мне. Не спросил - зачем. Догадался? Не важно. Теперь - не важно. Зал был совсем рядом, но едва я двинулся к двери, как спорщики гурьбой повалили за мной. Не важно. Голова по-прежнему на столе. Губы едва заметно шевелятся, шепчут что-то, неслышное мне-новому, - а по мозаике пола... Раненый чумак из последних сил полз к столу, оставляя за собой кровавый след. Правая рука жалко тянулась вперед; в кулаке зажат нательный крест. - Гринь, сучий сын, ты куда?! - Кровью истечешь! - Небось башку говорящую узрел, крестом защищался! - А чего ж тогда к ней полз? - Чумак! Ты меня слышишь? - А-а-а... - старший сын моей Ярины с трудом раскрывает глаза. - Пан есаул? Он... он меня... велел, чтоб на крест позвал... Я... оборониться хотел... не помню... дальше... - Вот ведь отродье сатанинское! И креста не боится! - Так он же ангел... бывший... - Ангел? Лучше скажи - сам сатана! Чортяка, ты зла не держи, ты-то другое дело... - А чего ему того креста пугаться? Крест-то иудин, дочерна замаранный, нет в нем Господней силы... Дальше я уже не слушал. * * * - Пойдешь ко мне на медальон? - Пойду, - шевельнулись синие губы, и я поднес к ним открытый медальон. ...Золотые корабли идут по золотым хлябям, золотые тучи идут по золотым небесам, золотые пылинки пляшут в золотом луче, драгоценный дождь нитями тянется к литой тверди, желтые листья бубенцами звенят на желтых деревьях, на златом Древе Сфирот... Колыхнулся, разом потяжелев, драгоценный кокон. Внутри шевелился, словно приходя в себя и осматривая свое новое жилище, маленький рубиновый паучок. - Стало быть, теперь твой черед, чортяка. Сперва я за всех решил, не спросившись, теперь - ты. Ну, значит, так тому и быть. Не боишься только, что он в тебя перейдет, душу твою схарчит? Или у тебя души все одно нет? - Есть, - почему-то сейчас я был в этом уверен. - Но ему она не по зубам. - Почему так? - Потому что я - каф-Малах. Я - свободен. Я сам - Свобода. Меня можно убить. Но покорить - нельзя. Если даже у Самаэля, Ангела Силы, князя из князей Шуйцы, не вышло... Ну а вдруг выйдет - тогда мы просто умрем. Оба. Я улыбнулся сотнику Логину. - И он это знает, пан сотник. - Почему? - тихо спросил сотник. - Почему ты такой? - Потому что буква "Бейт", символ Существ Служения, означает испокон веков: "Именно так!" А путь свободных, мой путь лежит под знаком буквы Каф, означающей: "Как если бы..." - Это тебе тот старик сказал? - Да. Это мне сказал тот старик. - Мне б такого старика, - Логин Загаржецкий смотрел в пол, а мне казалось, в лицо он мне смотрит, не моргая. - Эх, чортяка! мне б его, в Валки! Клянусь Христом-Спасителем, я б ему сам синагогу выстроил... - Пане сотник! пане сотник, да погляньте же! Кричал есаул. Он стоял у раскрытого окна и все тыкал мосластым пальцем куда-то ввысь, в левый угол. Я пригляделся. В радужном куполе, как раз в том месте, на которое указывал есаул, плавал бледный, размытый переливами серпик. Месяц. А темнее снаружи... нет, не становилось. Время пожирало само себя, свившись цветными прядями. Последнее, жалкое: время-сирота. И еще: "Время нарушать запреты..." - подумалось невпопад. Сале Кеваль, прозванная Куколкой Бледный, размытый месяц скалился сквозь переливы радуги призрачной ухмылкой. И женщине вдруг померещилось: они сейчас находятся внутри отрубленной головы - всего, что осталось от умирающего Сосуда. Ненасытная адуга поглотила тело, с черепа опадает жалкая плоть - вот и она, единственная радость: усмехаться напоследок костяным оскалом месяца... Сале тряхнула головой, но наваждение не исчезло. Смерть лишь позволила жен шине оторвать взгляд от ее ухмылки - чтобы дать возможность увидеть себя всю, целиком. Картина гибели притягивала, не давая отвести взгляд. Что привлекало в этом зрелище? безумное величие? извращенная красота? Кто знает? Радужный саван давно окутал близлежащий городок, подступил к речке, через которую спешно переправлялись последние беженцы. Было отчетливо видно: им не успеть... так и случилось! Неумолимый саван накрыл несчастных. Сале закусила губу. Вода в речке вдруг встала хрустальной стеной, просияла сотнями цветных бликов, выгнулась горбом, исполинской, невиданной волной; подхватила, завертела отчаянно барахтающихся людей... людей ли? Уж и не разберешь: руки-ноги щупальцами выгибаются, мелькает в водяном вихре смазанная невнятица, за жизнь когтями-зубами цепляется - поздно спохватилась, глупая! Поздно. Издалека долетел то ли стон тяжкий, то ли всхлип, то ли плеск - и весь тебе итог. Нет больше речки, и никого нет, кто на ближний берег выбраться опоздал. А кто успел - со всех ног прочь бегут. Одна беда: ноги подламываются, словно ветер беженцам встречь дует; да не просто ветер ураган! Сбивает, назад за шкирку тащит. Вот один не выдержал: обернулся, застыл да сам прямо в радугу и бросился, ровно в омут! Только круги пошли - по цветной пучине, от радостного камня. Сале и сама чувствовала неодолимую притягательность надвигающейся радужной смерти. Оттуда веяло свежестью, светом и одновременно - покоем, вечным отдыхом от сует и страданий. Тек переливами на краю слышимости малиновый звон, обещая нечто большее, чем просто небытие. Может быть, и правда?.. Вон уж и деревья на берегу ветвями к радуге потянулись. Изогнулись стволы, потекли свечным воском, будто и им хотелось туда, в свет запредельный. В свет, за которым - тьма. Тьма ли? - Не спешит кнеж угоду подписывать, - голос есаула вырвал женщину из гипнотического транса, плеснул в лицо студеной водой, отрезвил. - Вроде самое время. Как мыслишь, пан сотник? - Верно, Ондрий. Всех тот пузырь скоро сожрет. Ну да раз кнеж не торопится - мы его поторопим. Пошли. Вдруг поспеем еще!.. - Погодьте, пане сотник! Гляньте сначала, не про нас будь сказано, что за лихоманка кнежский табор треплет! Может, потому и нет послов-то? Оказывается, пока все глазели на подступающую стену радужного савана, Консул Юдка наблюдал совсем за другим. Сале Кеваль посмотрела туда, куда указывал Консул, - и у женщины зарябило в глазах. Светопреставление, да и только! Хоть на небе, хоть на земле. Вокруг обнесенного свежим неглубоким рвом, валом и кольцом повозок лагеря с княжеским шатром в центре - вокруг этого последнего оплота власти и порядка бурлила толпа. Беженцы. Все, кто успел до поры до времени унести ноги от надвигающейся смерти - и теперь с ужасом следил за ее неумолимым приближением. Горожане, спешно покинувшие смертельно опасные ныне дома, крестьяне из окрестных (а отчасти - и дальних) деревень, воинственные лесные жители: зеленоглазые крунги в своих немыслимых хламидах из мха, щекастые коротышки-хронги и совсем уж редкие долговязые кранги-затворники, более всего напоминавшие обтянутые кожей скелеты в набедренных повязках. Ну и, разумеется, самое разнообразное зверье. Железных ежей вокруг сновало множество, однако попадались и более удивительные твари (о некоторых Сале лишь слышала да видела рисунки в старинных фолиантах). На верхушке одиноко стоящего дерева примостился даже маленький зеленый дракончик - совсем еще детеныш. Звери вели себя на удивление мирно, включая и тех, которым в одиночку в лесу лучше не попадаться. Да и люди не обращали на горемычную живность внимания - не до того было людям. Человеческий водоворот бурлил, вскипал то тут, то там пенными бурунами. Вон, неподалеку от кольца повозок, огораживавших лагерь, над толпой воздвигся один, в лиловом кафтане нараспашку, видимо, поднятый на руках своими товарищами. Над гудящим людским морем вознесся отчаянный, срывающийся голос, ударился о радужный купол над головами, рухнул вниз, кругами расходясь во все стороны, - и люди на миг притихли, вслушиваясь. Даже до замка кое-что долетело. Разобрать можно было далеко не все - лишь отдельные обрывки: - ...на ком вина, я спрашиваю?! кто?! ...Шакаленка пригрел... Мазапуре тому пожаловал... маги зарубежные!.. Шакал-отец!.. Шакал-сын! ...погибель наслали... в ножки, в ножки поклониться!.. - На нас всех собак вешают, - хмуро буркнул сотник, явно озабоченный сверх меры. - Теперь сунься туда - в куски порвут... - Как бы на замок не грянули! Не отбиться ведь, - влез есаул со своей заботой. - Типун тебе на язык! Обождем, поглядим. По всему видать - недолго уж осталось. - ...головой! Головой кланяться надо! На блюде золотом! - долетело снаружи. "Небось прослышали о княжеском условии. Насчет головы веселого Стася, зябко передернула плечами Сале: ей вдруг стало холодно. - Всем ведь известно, что князь Сагор - чародей, каких мало! Вот и хотят задобрить его, вымолить спасение. На силу его колдовскую надеются. Где им понять: если бы мастер хоть что-нибудь мог - уже б давно из кожи вон выпрыгнул, лишь бы погибель отвратить. Прав сотник - самое время договоры подписывать..." Ты хотела увидеть смерть мастера, Куколка? У тебя есть шанс! Хороший такой шанс, большой, радужный! Правда, пойдете вы в никуда, обнявшись! но велика ли беда?! Цена этим твоим годам после казни Клика - грош ломаный! Не тогда ли ты поняла, сердцем выжженным почуяла: родной Сосуд обречен? И очень скоро смогла убедиться, что отнюдь не твое собственное горе раскрасило все вокруг в траурные цвета. В библиотеке мастера были книги. В том числе - и очень старые книги. Ты любишь читать, Куколка? Это началось больше сотни лет назад. В книгах той поры ты находила чертежи и рисунки дивных сооружений, рецепты загадочных снадобий; там были трактаты великих философов и математиков, таблицы астрономов и пьесы драматургов, способные потрясать умы и сердца... Где они теперь? Кому, для чего нужны накопленные знания, пылящиеся в сумраке замковых библиотек? Неужели лишь для того, чтобы воспитанный на старых книгах Рио изъяснялся старомодно-высокопарным штилем?! Чему было положено начало в прошлом веке? Отчего в твоем Сосуде стало трудно дышать? отчего настал упадок, пришло запустение?! откуда в лесах объявились дотоле неведомые уроды - а из всех искусств и умений лишь волшба расцветала махровым цветом? Из каких геенн нахлынула убийственная духота, взявшая вас за глотку? Или сами виноваты? косные, ленивые, злые? - но главное: безразличные... куколки. "Нет заступника, и некому отменить приговор", - всплыло вдруг в голове. Чья это фраза? Где она ее слышала? Не важно. Неужели действительно - все?! Зачем ты ожила, Куколка? чтобы снова - умереть?! На этот раз - навсегда?! - ...все одно терять уж нечего! - порхнуло от лагеря. Сале опомнилась. Глянула в сторону людского сонмища - и как раз успела увидеть: лиловый камзол проглатывает свой вопль, в грудь "гласа народа" ударяет арбалетный болт, пущенный от шатра со штандартом; горлопан опрокидывается на спину, исчезает в море тел... На мгновение толпа застыла. Смолкла потрясенно - чтобы взорваться яростным ревом, хлынуть к насыпи. - Смерть погубителю! - донеслось оттуда тысячеголосым раскатом. Сале невольно протерла глаза. Что за чудеса?! Вместо того чтобы растоптать проклятых колдунов из-за Рубежа, народ взбунтовался против собственного князя?! Маячившие на валу стрелки разрядили в толпу свои луки и арбалеты, но перезарядить оружие для повторного выстрела мало кто успел. Те, кто поумнее (или потрусливее), бросились со всех ног бежать к княжескому шатру, а остальных толпа просто смела, вместе с горсткой легких копейщиков, пытавшихся заступить ей путь. Впрочем, и среди озверевших бунтовщиков местами отблескивали доспехи латников Серебряного Венца. Быстро, однако, переметнулись! - Туго кнежу придется. Глядишь, и угоду подписывать не с кем будет!.. - Так выйдем, пане сотник? пособим? В спину смутьянам ударим? - Сиди уж, пан Ондрий! Нам туда лезть - что поперед батька в пекло! Только погинем зря. Лучше во-о-он куды поглянь: сдается мне, кнеж и сам справится... Вокруг шатра со штандартом наблюдалось движение, стальной стеной сверкали щиты и латы, командиры спешили выровнять строй, успеть... успели! И когда ревущая толпа докатилась наконец до ставки князя - навстречу ей ощетинилось длинными копьями закованное в сталь каре: Оплот Венца, личная княжеская гвардия. Ростовые щиты плотно сомкнуты, за ними блестят начищенные до блеска панцири, внутри каре уже поднимают на запасных щитах стрелков, кто уцелел, а в центре гордо развевается державный стяг: радуга на лазурном поле. "Символ конца света", - впору рассмеяться, да не сложилось. Толпа нахлынула пенным прибоем, напоролась на частокол отточенной стали но задние продолжали давить, нанизывая передних на копья. Человеческий прибой с лязгом и скрежетом зубовным ударился о стену щитов, засверкали мечи, до замка долетел многоголосый вой-стон - и море бунта откатилось прочь, оставив перед строем обильную кровавую жатву. Гвардейцы поспешно сомкнули строй, оттащив внутрь раненых и выбросив убитых наружу. Впрочем, убитых было всего пятеро... нет, шестеро. Против доброй полусотни трупов нападающих. Толпа взревела, вновь рванулась вперед. Казалось, люди обезумели от крови, своей и чужой, и теперь их уже ничто не остановит. В толпу полетели стрелы. Лучники били слаженными залпами, и в плотном месиве каждая стрела находила свою жертву. Стрелки свое дело знали: клали наземь тех, кто бежал первыми, наиболее озверелых и опасных, - и перед самыми копьями толпа начала сбавлять бег... но все равно не смогла остановиться. Отчаянные крики, хруст, скрежет... До мечевой рубки на этот раз не дошло: нападающие побежали обратно еще раньше. В уши ударил победный сигнал трубы. Каре мгновение помедлило, а потом сдвинулось с места: слитно, тяжко, крабом-чудовищем, и дрожь от поступи четырех сотен панцирных бойцов докатилась до самого замка. - Молодцом, кнеж Сагорский! - одобрительно подкрутил ус Логин. - Как мыслишь, пан сотник, к нам он прорываться будет? - есаул взглядом уже прикидывал расстояние до замка и время, которое понадобится гвардейцам, чтобы его преодолеть. - Мыслю, что так. - Вы бы, панове, таки лучше б ногами мыслили! - вмешался озабоченный Консул Юдка. - Пока еще кнеж со своими железнобокими сюда доберется! А толпа-то куда как раньше поспеет... Одного взгляда в окно было достаточно, чтобы убедиться: прав Консул! Толпа, поначалу неохотно пятившаяся от наступающего каре, уже не пятилась. Она бежала. Сотни, если не тысячи людей и нелюдей сломя голову неслись к замку! Чортов ублюдок, младший сын вдовы Киричихи Очень скоро будет Самый Главный День. Я знаю. Бабочки за пленочками тоже думают, что знают. Только они глупые. Они думают, Самый Главный День - это когда пленочки слипнутся и между ними останется "ничего". Это нехороший Главный День. И бабочки - нехорошие. Глупые. Им кажется, они придумали, как всех спасти. А на самом деле это придумал я. И никаких пленочек для этого не надо. Вообще. Мне стало жалко глупых бабочек. Наверное, я не буду их ловить и насаживать на булавки. Лучше я их тоже спасу! Бабочки как будто услышали, что их хотят спасти. Уже и кричат из-за пленочек: "Спасите! Спасите!" Я хотел их успокоить. И проснулся. Рядом мальчик Княжич Тор носом булькает. Я заглянул к нему в сон: страшнючий! там мальчика Княжича Тора ножиками убивают. Тогда я поскорее словил за шкирку сон добренький - и поменял сны местами. Он сразу заулыбался, и мне стало приятно. А тут с улицы кричат: "Спасите! Спасите!" Это, оказывается, не бабочки во сне кричали. Это люди на улице. Много людей. Оттого я и проснулся. Окошко кто-то разбил, но это даже хорошо. Я высунулся к людям и стал им кричать, чтоб они не боялись. Что я их всех спасу. Уже скоро. Уже почти спас. Но они все равно боялись. И кричали. А еще многие на меня пальцами показывать стали. Их, наверное, не учили, что это неприлично. А меня учили! Я знаю! Я хотел и им сказать - но тут понял: они тоже глупые. Как бабочки. Они хотят, чтобы я их спас, но не так, как хочу я. И не так, как хотят бабочки. И вообще, так не спасают, как они хотят. Так - неправильно. Я хотел им об этом сказать, но они так боялись, что все равно бы не поняли. Бабочки в соломинку дуют. И люди в соломинку дуют. Оттого такой здоровенный пузырище и вырос. Скоро лопнет. Бабочки радуются, собрались, смотрят. Думают, их Самый Главный День совсем-совсем скоро. А я думаю наоборот. Надо, чтобы мой Самый Главный День наступил раньше. Тогда я всех спасу. Даже бабочек. Слышите, бабочки? Я вас всех зову на праздник! На мой Самый Главный День! И остальных тоже спасу. А некоторых спасу неправильно - раз они так хотят. Раз они глупые. Ну и ладно! Пусть им хуже будет. Логин Загаржецкий, сотник валковский "Достал клятый замок до самых печенок! Обороняй его, обороняй... Судный День на дворе, а местное поспольство не к исповеди! - бунтовать вздумало! Туда бегут, сюда бегут... эх, зря хлопцы под Катеринослав удрали! И тут намахались бы вдосталь... за счастье народа!.." При этом язык и глотка сотника жили как бы совершенно независимой от подобных мыслей жизнью. Никогда еще Логин Загаржецкий такого за собой не замечал: думать об одном, а приказы совсем о другом отдавать! А вот поди ж ты... - Мыкола, Хведир! Берите чумака - и наверх, на донжон тащите. Яринка, и ты, пани Сало, - детишек забирайте, чертенка с княжичем! - туда же. Чортяка, а ты куда?! Ну и что, что сын?! Ладно, дверь закрыть нас троих хватит, а не успеем - и сам чорт не поможет. - Спасите! - надрывалась за окнами приближающаяся толпа. Вот ведь дурни! Кому кричат? Кто их спасать должен? Кнеж? Вон, уже спасает - копьями да стрелами! Совсем ополоумели от страха. Словно в ответ (или действительно - в ответ?!) откуда-то сверху послышался звонкий детский голос: - Не бойтесь! Я спасу! Не бойтесь, уже скоро... Чертенок. Чумаков братец. Больше некому. Ну, сейчас батька тебе задаст юстом по заднице! Сотник мельком глянул в окно. Бегущие перебирались через ров, самые резвые колотили в кое-как запертые ворота. В пролом не лезут, сиволапые, на том спасибо. Спешить надо! - Ондрий, Юдка - за мной! Парадную дверь запереть надо. Ее они сразу вышибут. Потом - наверх, на донжон. Закроемся там. Кнеж со своими людьми на выручку идет. Авось поспеет! Последние слова сотник выплевывал уже на бегу. На шаг сзади дробно стучал сапогами по каменным ступеням есаул Шмалько, а шустрый жид - тот даже обогнать их успел. Да только все без толку. Вот уж и последний пролет остался, вот уж холл замковый внизу; глядь - а в открытые двери народ ломом ломится! Босые мугыри в холщовых свитках да портках, простоволосые бабы с детьми и без, горожане цветных каптанах, латники беглые, да еще всякой нелюди россыпью: карлы мал-мала меньше, ежи ржавые, паучара здоровенный, брюхо чуть не узлом завязано... "Эк скрутило беднягу!" - успел подумать сотник. И еще он подумал, что теперь остается только бежать сломя голову обратно, карабкаться вверх по винтовым лестницам - даст Бог, повезет захлопнуть ерь донжона перед носом у преследователей. Бежать, значит, и надеяться, что остальные уже там, наверху. А больше он ничего подумать не успел, потому как в следующий миг : заметили. - Спасите! Смилуйтесь! - толпа рванулась к лестнице. Все трое, как по команде, потянули из ножен шабли, отступая назад и сдвигаясь друг к другу, - но рубить не пришлось. Вместо того чтобы наброситься на колдунов за-Рубежных, наславших огненную смерть и радужную погибель, люди-нелюди начали валиться на пол: кто на колени, а кто и вообще ниц падал. Сотник с есаулом невольно перекрестились: "Совсем людишки умом от страха тронулись!" - а Юдка забормотал по-своему, всю бороду заплевал зряча. - Спасите! - Великие маги, добрые Глиняные Шакалы! Простите нас! - Отведите погибель! Совсем растерялся сотник Логин: - Да кто ж вам погибели-то желает! Мы сами... случайно... Кто его слушал? никто. - Это все князь виноват, князь Сагор! - Это он Шакаленка похитил! - Это он Мазапуру пригрел! - Это он! - Это не мы! - Не губите! - Смилуйтесь! - Добрый Шакаленок нас простил! - И вы простите! Отведите погибель! - Мы княжью голову хотели!.. - ...на блюде золотом! - ...кланяться! - ...в ноги! - ...не казните, смилуйтесь! Люди тараканами ползли вверх по лестнице, норовя ухватить и облобызать сапог кого-нибудь из "великих магов" и "добрых Глиняных Шакалов". Сотник и его спутники попятились, но обезумевшие люди не отставали. Ну не рубить же их, горемычных?! - рука с зажатой в ней верной "Ордынкой" бессильно опустилась. А в дверной проем тем временем вливался целый поток, вопль отчаяния нарастал, звенел в ушах, море тел захлестывало холл, грозя погрести под собой трех растерянных пришельцев из-за Рубежа... Снаружи, от стены, слышался лязг железа, мерная, неторопливая поступь сотен ног - и отчаянные крики умирающих: гвардейцы кнежа Сагора прорубали своему повелителю дорогу к замку. - А теперь, панове... - Логин понизил голос, чтоб его могли услышать только есаул с жидом. - ХОДУ!!! Они рванулись вверх, оскальзываясь на вытертых до блеска ступенях, поддерживая друг друга, не давая упасть. Сердце бешено колотилось в грудь, в уши врывался рев устремившейся следом толпы. - Спасите! - Добрые Глиняные Шакалы! - Не оставляйте нас милостью своей!.. Ухватил за пояс оступившегося Шмалька, рывком вернул есаулу равновесие. - Давай, Ондрий, не отставай! Затопчут ведь! - Та я, пане сотнику... - Молчи, дурень, силы береги! Вперед! Умный жид драпал молча, сил на болтовню не тратил, но, когда надо, не забывал подставить плечо совсем уж запыхавшемуся есаулу. Годы, годы... Вот и последняя винтовая лестница. Стучат сапоги по ступенькам, голова идет кругом. А топот и крики позади все ближе, ближе. Ну, еще немного, сотник! наддай!.. Дверь! Нет, не та. Шмалько в последний момент набрасывает щеколду - и в следующий момент дверь сотрясается, трещит от сокрушительного удара. Долго не выдержит. Скорее - вверх! Вот и она, та дверь, что ведет на верхнюю площадку донжона. Крепкая окованная железом. За ней - спасение; пусть - ненадолго, пусть... Не поддается. Неужели - заперто?!! Блудный каф-Малах, исчезник из Гонтова Яра ...подо мной гнойным нарывом пульсировал замок. Остаток. Золотой медальон, доверху забитый страданием. "Спасите!.. добрые Глиняные Шакалы, спасите нас!.." - и истошные вопли умирающих, слабых или просто менее расторопных, по которым сперва прошлись свои же, обуянные паникой, а затем поверх и вдогон хлынула железная волна: новый медальон, князь-оса в оболочке из панцирных гвардейцев. Почему вы умеете просить, лишь убивая друг друга?! Почему вы так торопитесь делать глупости? - ведь скоро и просить будет некому, и убивать будет некому, и приговор будет приведен в исполнение с равнодушием, говорящим о вековой привычке! Остановитесь! оглядитесь! Ладошка моего сына потеплела в руке. Дернулась птенцом: раз, другой... утихла. - Я их спасу. Батька, ты не понимаешь: просто я их спасу, и все... - Умирающих?.. умерших?! Петра Еноху в склепе? Нашу с тобой Ярину, вырытую для ласки осиновых кольев? Кого ты спасешь?! как?! Не хотел этого говорить. Само вырвалось. Но почему я сказал: "...нашу с тобой Ярину...", не сумев назвать ее вслух матерью этого существа, которое я сейчас любил и ненавидел, как никого и никогда?! Он улыбнулся, тихо и светло: - Батька, ты стал совсем большой... Впереди закручивались винтом последние пролеты лестницы. Впереди стонал и вскрикивал раненый чумак, мешком обвиснув на братьях-Енохах; впереди бежала женщина-Проводник, увлекая за собой спотыкающегося, беззвучно плачущего княжича Тора; впереди хромала больше обычного панна сотникова, то и дело оглядываясь на нас. Нет, на Денницу. По мне ее взгляд скользил лишь мимоходом. И еще: впереди заскрежетала дверь, ведущая на донжон, и оттуда хлестнуло сквозняком. А за спиной, под ногами, позади, внизу: "Спасите! спасите нас, добрые Глиняные Шакалы!.." - и бегут из разверзшегося ада трое несостоявшихся мессий, цепляясь за путеводную нить сквозняка, спешат за нами. Скоро догонят. - Батька, ты мне готовишь подарок, да? Я задохнулся. Сердце (сердце?!) гулко колотилось в груди: еще одна оса в еще одном медальоне. Скоро освободится. Подарок? какой подарок?! Неужели он сошел с ума, надорвался, неужели наше бегство потеряло всякий смысл?! - Готовишь... - убежденно протянул он, словно подслушав мои мысли. - Я же чую... просто полночь на дворике... скоро - завтра... Не ответив, я прибавил шаг и вытолкнул мальчишку в распахнутый проем. Захлопнул дверь за собой; замер в напряженном ожидании. Кто успеет раньше? хвала Святому, благословен Он! - кажется, я различаю голоса. Вот, приближается: - Чортяка?! ведьма?! это мы! И еще: - Не спасет праведность праведника в день прегрешения... - Эт точно, жиду! не спасет - ни праведника, ни грешника, ни нас с тобой!.. А по пятам, с каждой секундой приближаясь: - Спасите! добрые Гли... Они вломились, едва не застряв в дверях. Я выдернул есаула, бежавшего последним, за шиворот и мгновенно заложил дверь засовом. Обернулся. Вот он, донжон замка, вот она, светлая Ночь Приговора, туго сжатая в пружину; пространство-время, отведенное мне (нам!..) для подведения итогов. Не так уж мало, если не быть привередливым... Да, после вечности, на первый взгляд, вроде бы тесно, но после золотого медальона вполне. Ты смеешься, глупый каф-Малах? А почему бы и нет? Над головами, сырая от слез и крови, впитав в себя вопли, смех, лязг железа и шелест осыпающегося бытия, ушедший день и сумасшедшую ночь, - радуга. Привстань на цыпочки, вспрыгни на зубцы ограждения - дотянешься. Слева, над северным крылом замка, край ее косо опадает вниз, рушится тканым занавесом, и контуры башни с частью стены размываются, заплетаются цветными нитями; спирали, круги, линии... Так ребенок ладошкой цепляет еще мокрый от краски рисунок, смазывая картинку, путая цвет с цветом, линию с линией. А выше, проступая сквозь мерцанье пугающе близкого Рубежа, - они. Бейт-Малахи; правильные. Ждут. Струятся переливами, каждый перед воинством своим: розовый доспех Самаэля, Ангела Силы, фиолетовые ризы - это Задкиэль, Оплот Радости; рядом с ним, но ближе к востоку, горит царственный пурпур с вкраплениями золота и рубина (дергается паучок у меня на груди!) - там стоит Уриэль-Миротворец, о ком молчат в Первых Книгах. Но он не обижается, он ждет, бок о бок с изумрудной зеленью Целителя-Рафаэля и червонной желтизной Иофиэля, дарующего Озарение... Клянусь мятежными Азой и Азелем! даже высшие явились! Белизна и лазурь, огонь и вода. Шуйца и Десница. Габриэль с Микаэлем. Надо полагать, слова "между ними пришел и Противоречащий..." - это обо мне. - Они пришли ко мне на праздник? да, батька?! Да, сын мой. Они пришли на праздник - только не к тебе, а к самим себе. Минуты капают в клепсидре обреченности, и вскоре еще один участок Творения зарубцуется навсегда, освободив невинные души от мерзкой, дурно пахнущей плоти. Малахи полагают это благодеянием. Я же... я не знаю Раньше я не разделял тело и душу, и освободить одно от другого значило для Блудного Ангела - гибель. Они спасают так. А как намереваешься спасать ты, Денница? Мне чудится: вот сейчас, сейчас я пойму и вывернусь наизнанку. Но понимание ускользает, радуга душит в себе пойманную добычу, и остается только стоять, стоять и смотреть, крепко, до боли сжимая теплую ладошку. - Ты не бойся, батька. Хорошо? Хорошо. - И они пусть не боятся. Ты скажи им: пусть не боятся, ладно? Ладно. И с запаздывающим ужасом в меня врывается: Денница говорит не о собравшихся на площадке донжона. Он говорит о Князьях-в-небе, о бейт-Малахах. Пусть не боятся. А под нами захлебывается воплем и скрежетом замок-медальон. * * * Старый, очень старый человек... Нет!!! Только не сейчас... Тишина вздрогнула под ногами, изумившись собственному существованию. Покатилась вниз, шурша ступенями; разбилась о стены далекого холла судорожным вскриком, вдребезги, в куски; и снова - тс-с-с! Стук в дверь. Изнутри; вежливый, деликатный стук костяшками пальцев. - Князь Сагор желал бы осведомиться: готов ли Логин Загаржецкий, наместник Чужого Венца, скрепить подписями условленный договор? Пауза. И снова: - Повторяю: князь Сагор желал бы... Решительно отстранив есаула, кинувшегося было шептать на ухо советы, сотник Логин делает мне знак. Отворяй, мол! чего уж теперь... Рука разжимается с неохотой. Птенец ма