Это был мужчина средних лет, сдержанный в манерах, одетый в короткий тёмный плащ, который не имел отличительных знаков, но был сшит из дорогой ткани. Его правильное ромейское лицо не выражало никаких чувств.
— Лемк, — произнёс он. — У меня мало времени, но кое-что для вас есть.
Он достал из-под плаща несколько сложенных записок и передал их Теодору. Лемк взглянул на бумаги, но разворачивать их не стал. Вместо этого он внимательно посмотрел на своего гостя.
— Что вы принесли? И кто вас послал? — спросил он сухо.
— Это от ваших людей, — ответил посланник, делая шаг назад, словно уже всё сделал. — Они живы, но вас ждут и надеются, что всё закончится скоро. А это, — он достал ещё один клочок бумаги, свернутый вдвое, — от Георгия Ховра.
Лемк взял записку, развернул её и прочёл: «Ваши друзья рядом.»
Он молча перечитал эти слова несколько раз, затем сжал записку в руке.
— Что ещё вы можете мне сказать? — спросил он.
— Только одно, — ответил вельможа, явно нервничая. — Ваши друзья пытаются что-то сделать, но я бы не рассчитывал на их успех. На успех того, что они описывают в переданной вам записке. Здесь, в столице, всё решают не клинки и кулаки, а золото.
Он уже собрался уходить, потом задержался у двери, словно собираясь что-то добавить. Наконец, он обернулся и, понизив голос, сказал:
— Суд состоится скоро. Вам нужно быть готовым.
— Какой суд? Суд эпарха? Трибунал?
— Этого мне не сказали. Возможно, это будет военный трибунал. Вопрос слишком серьёзный, чтобы его решали только местные власти. Ваши враги настаивают на суде высшей инстанции.
Лемк криво усмехнулся.
— Значит, те, кто меня обвиняет, ищут способ либо сделать меня козлом отпущения… Это семья Конталла?
Благородный не стал возражать.
— Не только. вы многим наступили на мозоль, хотели вы того или нет. Так что вас будут судить не за то, что вы сделали, а в какой-то мере за то, кем вы стали или можете стать.
Лемк взглянул на него с неподдельным интересом.
— И кто же я, по их мнению?
— Пока никто. Но уже опасный человек, — сказал вельможа. — Человек, который знает слишком много, чтобы остаться свободным, и слишком мало, чтобы быть полезным.
Теодор рассмеялся, но в его смехе не было радости.
— Прекрасно. Значит, мой самый большой грех в том, что я был верен империи.
Вельможа отвернулся, будто не желая встречаться с его взглядом.
— Я лишь выполняю свою задачу, Лемк. Суд будет, и от того, что вы скажете, зависит, какой приговор вынесут.
— У меня такое чувство, что всё уже решено. — подытожил Теодор. — Скажу я правду или солгу — разницы не будет.
Больше Лемк в эту минуту не смог придумать что спрашивать, а посланник молчал.
— Я должен идти. Берегите себя, Лемк. Вы ещё понадобитесь Империи.
Он поднял капюшон плаща и направился к выходу, оставив Лемка наедине с его мыслями.
Он смотрел, как фигура посланника скрывается за дверью вместе с сопровождающими, а затем перевёл взгляд на записки, зажатые в кулаке. Он поспешил их прочитать.
В записке от друзей, Мардаита, Евхита и других, говорилось о том, что они делают всё возможное, чтобы Теодора выпустили. Из той суммы, что они оставили в казне отряда, были наняты хорошие табуларии/нотариусы, которые должны были помочь им победить имперскую бюрократию. Также среди солдат как отряда, так и других подразделений рассказывали о творящейся несправедливости.
За пару неделю до суда к нему допустили портного и цирюльника.
И когда пришло время, Лемк предстал перед судом в эпилориконе зелёного цвета — цвете надежды. Штаны ясно указывали на его происхождение: не аристократ, не богатый землевладелец, а человек из низших сословий. Кожаная перевязь с пустым кошелем висела на поясе, словно символ его теперешней участи — безоружный, без средств, без защиты. Сапоги, без лоска, но весьма крепкие, всё же говорили о том, что их хозяин был человеком, привыкшим к трудностям. Его волосы успели отрасти за время заключения, но были аккуратно подстрижены, как и борода, короткая и ровная. На голове не было никакого головного убора — традиционный знак смирения.
К Теодору явились ранним утром. Шум шагов по коридору раздался прежде, чем тяжелая дверь отворилась с протяжным скрипом. В темницу вошли два стражника, оба молчаливые и хмурые, с алебардами в руках, и за ними — префект тюрьмы.
— Теодор Лемк, — произнес тот сухо, не глядя в глаза. — Настал час суда.
— Наконец-то!
Декарх стражи, высокий, с обветренным лицом и слегка запавшими глазами, шёл ровным, размеренным шагом рядом с Теодором, тогда как префект ушел значительно вперед.