Но больше всего внимание Лемка привлекали иностранцы, появление которых его удивило. Среди них были лица, которые Теодор знал издалека, а порой только по слухам. Из Неаполя — представитель богатейшего дома Садолето. Рядом — знаменитый иоаннит Кларамонт, рыцарь с бескомпромиссной репутацией, в окружении нескольких братьев ордена. Испанец Алонсо II де ла Куэва (интересно, почему неаполитанец не с ним? Вроде из одного государства) говорил с папским представителем Поссевино — фигура, чье присутствие здесь само по себе было символом.
На противоположной стороне зала расположились голландцы во главе с Корнелиусом Хаге, косившие глазами в сторону испанца и представителя римского главы. Венецианцы, в первую очередь Фредерико Нани, изображали привычный вид — демонстративную скуку. Флорентийцы, валахи с Раду Щербаном, представитель западного императора Джованни Марини. Большинства же не знал вовсе.
Все они смотрели на процесс так, будто это был не суд, а какую-то игра, навроде скачек, в которой каждый пытается угадать, как закончится партия.
— Что, больше развлечений нету в городе? — подумал Теодор, усмехнувшись.
Когда началось рассмотрение дела, первым взял слово прокурор/обвинитель.
Прокурор выдвинул против Теодора обвинения, сыпавшиеся одно за другим, словно удары в бою. Некоторые из них звучали настолько абсурдно, что было трудно удержаться от улыбки, но никто в зале не разделял абсурдности происходящего. К примеру, одно из главных обвинений касалось того, что Теодор освободил рабов на румелийской территории.
— Вы, Теодор Лемк, — прокурор говорил, чеканя каждое слово, — посягнули не просто на чужую собственность, но на священное право, защищенное законами империи. Вы освободили рабов, принадлежавших купцам, которые имеют торговые дела здесь, в столице великой империи! Которые платят налоги нашему государству, имеют торговые дворы, компаньонов и несут на себе бремя торговли, столь важной для благосостояния империи. Кто вы, чтобы решать судьбу их собственности?
Зал загудел, но судья поднял руку, призывая к тишине.
— Это был враг! — ответил Теодор спокойно, но твердо, не скрывая ни усталости, ни раздражения. — Рабы, о которых вы говорите, принадлежали сарацинам. Моим приказом они были освобождены, чтобы лишить врага сил, на которых тот опирается. И, что важнее, чтобы эти люди пришли на нашу сторону, укрепили наши ряды и отомстили за свою неволю.
— Но кто даст гарантию, что вы в дальнейшем не захотите освободить рабов здесь, в нашем государстве? — перебил его прокурор. — Вы однажды переступили черту. Что помешает вам сделать это снова?
Теодор сжал кулаки, но сдержал вспышку гнева.
— Освобождать рабов врагов и освобождать их здесь — разные вещи. — сказал он, глядя прямо в глаза прокурору. — Война требует решений, которые могут показаться жесткими, но в их основе всегда лежит благо империи. Рабы всегда были опасны. Вспомните Цахаса, раба-евнуха, который поднял против империи восстание, переметнулся к сарацинам, захватил Смирну, Фокею и восточные острова — Лесбос, Самос, Хиос и Родос! Который разбил имперский флот под командованием Кастамонита!
— Это не оправдание, — прокурор не отступал. — Закон есть закон. Ваши действия подрывают его основу. Вы — опасный человек, Теодор Лемк. Не потому, что проливаете человеческую кровь, а потому, что ставите себя выше законов, по которым живет империя.
— Это неправда! — скрестил руки на груди, давая понять, что больше ничего добавлять не собирается. Судя по всему, тут был не в том, кто прав, а в том, хотят ли его вообще слушать…
Суд длился час за часом, обвинение за обвинением. Приглашали даму из Адрианополя, которая рассказывала, как Лемк говорил ей, что всех рабов следует отпустить. Прокурор говорил ровным голосом, уверенным и непреклонным. Лемк стоял перед судьями неподвижно, не пытаясь оправдаться — зная, что каждое его слово будет либо перекручено, либо обращено против него.
— Ты отсиживался в горах, пока империя вела войну, — заявил прокурор. — Вместо того чтобы присоединиться к армиям басилевса, ты собирал шайку наемников, чьи действия не подчинялись имперскому уставу. Это — дезертирство, Теодор Лемк.
— В горах я не отсиживался, — отозвался Лемк. Его голос прозвучал твердо, хотя ему приходилось сдерживать негодование. — Мой отряд громил отряды сарацин, уничтожал караваны и захватывал припасы, которые в противном случае были бы использованы против нас. Это война, господа. А война не всегда ведется на равнинах, лицом к лицу.
— Как посмел раздавать звания империи? — загремел другой судья. — Ты ставил своих людей выше тех, кто заслужил свои должности честной службой. И особенно — безродную женщину! Поставить женщину во главе ромейского отряда — это плевок в лицо всему воинскому сословию!