Он был вынужден схватиться за приклад под железом, чтобы не обжечься, продолжая палить.
Запомнился момент, когда после очередной атаки умирающий противник лежал рядом с остатками их кентархии, и его стоны, молитвы, просьбы воды нарушали тишину между атаками. Но никто его не тронул. Быть может опасаясь, что вот так же и он они будут лежать, но воды не было, и облегчить его положение солдаты могли только одним образом.
Самым впечатляющим, пожалуй, было то, что когда пехота врага подбиралась шагов на сорок-двадцать, то можно было видеть, как после залпа скопефтов враг падал целыми рядами под смертельным огнем пушек и мушкетов. А когда порох и ядра у пушек закончился, то каждый раз ужасной была резня, когда враги сталивались на берегу, и с трудом, но ромеи выставивали. Но сарацины, перешагивая через убитых и раненых, всё шли и шли вперёд, понукаемые своими беями.
Болгары, почерневшие от усталости и смурные, все больше посматривали в сторону склона гор, покрытых лесом.
Раненые стонали под ногами, и везло тем, кто мог позволить себе отползти, чтобы их не затоптали.
Неполные две тысячи человек не могли сдерживать натиск всей румелийской армии, даже без их пушек. Надежда была только в том, чтобы продержаться до вечера и уйти под прикрытием темноты в леса.
А вскоре сарацины переправились выше по течению, и ударом с фланга опрокинули оставленные войска.
И хотелось бы Теодору утверждать, что новые ромейские войска проявили себя как положено наследникам славного прошлого. Но это было не так. Завидя обошедшего их врага, люди дрогнули, строй — основа всего, распался. Тут всем стало понятно, что бой проигран. А когда стало понятно, что бой проигран, то началась анархия. Никакие команды не могли остановить солдат.
Сарацины, казалось, были со всех сторон. Они бешено рубили кривыми клинками бегущих без всякой жалости, иной раз даже не обращая на поднятые вверх руки.
В результате строй ромеев распался, армия побежала, и румелийская конница практически без сопротивления стала уничтожать бегущих солдат.
Вокруг Лемка падали его сослуживцы. Из стоящих рядом — пуля пронзила голову Райко Цекова, всадник срубил Йордана Тонева. Гибли многие другие, ищущие спасения. Солдаты искали его в лесу, убегая вверх по склонах, к высотам. Или же наоборот, направлялись к реке. Быть может именно то, что все бросились в разные стороны, а не побежали единой толпой и дало многим шанс на то, чтобы выжить. Сарацинские всадники улюлюкающими группами метались среди толп ромеев и азартно рубили своими тяжёлыми киличами по головам и плечам, прикрытых шляпами и шапкам, которые ни от чего не защищали.
Из стрелков и раньше мало кто имел шлемы, а уж после отступления похвастать этим мало кто мог. Теодор свою мисюрку сохранил — и не понятно, к лучшему то было или нет.
Когда паника накрыла всех вокруг, он пытался привести солдат и войнуков в чувство, вместе с несколькими офицерами. Правду сказать, именно пример иноземцев указал ему, как надо действовать.
— Стойте, трусы! Поднимайте оружие! Спокойно! Отступаем группой! Скопефты — не затушите фитили! Контарионы — пики вверх!
Может эти усилия и привели к какому-либо успеху, так как тогда ему прилетел удар по голове. Был ли то удар мюсселема, или убегающий солдат огрел его, чтобы под ногами не мешался… То осталось неизвестным, так как на какой-то период сознание покинула его тело, которое безвольно покатилось вниз со склона. Где и осталось лежать, скрытое ветвями молодых ив и сухой травой на неудобном берегу.
Глава 7
Очнулся Теодор от ночного холода и росы, что начала оседать на одежду.
Закоченевшие мышцы с трудом оторвали от расцарапавших лицо веток и сухой травы.
Чтобы вспомнить и понять, что вообще произошло и как он оказался здесь пришлось потратить какое-то время, смотря в пространство перед собой. На голове обнаружилась здоровенная шишка, да присутствовал звон между ушей. Болело всё тело, руки были в ожогах, но каких-либо открытых ран на теле он не обнаружил. Множество ссадин — вот и все его потери, если не считать утерянное оружие.
С собой остался лишь один кинжал.
Впрочем…
Теодор оглянулся.
Ночь уже подходила к концу и по ощущениям, по едва заметному изменению расцветки на небе вскоре должна был начинаться рассвет.