Теодор уже подобрался достаточно близко, чтобы рассмотреть всадников внимательнее. В восточной одежде они конечно выглядели как сарацины, но говорили не на своём языке. Да и были это высокие, худощавые люди. У самого главного не было бороды и усов, что редко встречалось среди этого народа.
Когда они все вместе вошли внутрь, то Лемк, оглядевшись и не обнаружив ни других людей, ни других строений (кроме нескольких явных сараюшек), Теодор, пригибаясь, осторожно отправился к строению по дуге, обходя лошадей. Он уже был научен, что они бывают более чуткими чем псы и могут предупредить своих хозяев. А Теодору хотелось первым делом, не заявляя о себе, взглянуть на них поближе. Или хотя бы послушать.
Обойдя коновязь, Теодор осторожно заглянул в оставшуюся открытой дверь.
В первую очередь в свете светильника он рассмотрел убранство здания, которое оказалось мельницей. Местный, соответственно -мельник, оказался довольно рослым мужиком, просто, когда он гнул поклоны этого было не рассмотреть. Его лицо было мертвенно бледным, а лицо блестело от пота.
— Чего не открывал так долго, мельник? — спросил безбородый. Говорил он на вполне понятной смеси местных языков.
Мельник что-то несвязно отвечал, и был, на взгляд Теодора, немного нервным.
— Наверняка кого-то прячешь… — не унимался безбородый.
— Никого нет! — слишком поспешно ответил болгарин.
— Признавайся, свинья! Прячешь шакальих выродков удравших с Вите?
А в это время из темноты вышел ещё один из прибывших, держа за руку молодую босую девушку в грубом сукмане. Совсем молоденькая, она смотрелась под одним углом освещения сущим ребенком, а под другим — девицей на выданье. Простое платье не могло скрыть красоту девушки и Теодору было понятно, почему мельник её прятал. Белая кожа как мрамор светилась в темноте, отчего все турки с непередаваемым видом уставились на неё. Мельник же от этого зрелища задрожал.
Безбородый вдруг улыбнулся:
— Видим, что тут никого больше нет…
— Это дочка…
— А не найдётся ли у тебя выпить? В горле совсем пересохло.
— К сожалению…
— Тогда прогуляйся и купи нам водки.
— Но ведь ваша вера…
— Сейчас ночь, и бог не увидит небольшого отступления от фикха…
— Уважаемый ага, все трактиры и харчевни на дороге и в деревнях закрыты. — Мельнику явно не хотелось оставлять дочь с этими тремя.
— Давай иди уже! — улыбался безбородый, посматривая на девочку. — Пройдись по домам. У вас у кого-нибудь обязательно найдется выпить. Посидим, выпьем вместе. Знаешь же закон — те, кто преломляет хлеб вместе не будут врагами. Ты ведь не хочешь, чтобы мы стали врагами, э?
Тон был явно издевательский, и все это прекрасно понимали.
— Ну чего стоишь? Почему не идёшь? Не доверяешь⁈
Безбородый указал на девушку и продолжал, улыбаясь:
— Пока тебя не будет, дочь накроет стол. Смотри, какая она у тебя большая! Замуж, наверное, давно пора! Тринадцать лет есть? Что ты там шепчешь? Четырнадцать почти? Какая красавица! Иди и не переживай — мы присмотрим за тем, чтобы никто не разворовал твоё добро!
Будто в подтверждение этих слов двое подручных безбородого положили руки на рукояти ятаганов, специфические рукояти которых было видно издалека. Посматривая на мельника, они кивали, улыбались и что-то неразборчиво говорили друг другу на своём языке, отчего ещё больше смеялись, посматривая на болгар и в частности, осматривая девушку как свою добычу.
Мельник смотрел на сарацин, явно прескверно себя ощущая — один против троих воинов… Как тут сопротивляться? И он попытался сделать то, что мог, а именно попытавшись вновь уговорами отвести угрозу:
— Добрые люди, не шутите так надо мной… Я вдовец, и дочь — Бильяна, это самое дорогое что у меня есть. Я болен, тяжелая работа давно оставила отпечаток на мне… Не позорьте нас. Позвольте нам лишь лечь спать — мы никоим образом вас не побеспокоим.
Только исмаилиты явно уже приготовились к развлечениям, потому слова мельника не дошли до них.
— Ты слишком много говоришь для старого и больного человека, которым хочешь казаться! Ты явно забыл, какое положение занимаешь! Я тебе сказал — неси выпить, а значит — пошёл отсюда, и чтобы духу твоего не было!
И мельника стали выталкивать к дверям.
— Слишком позднее время… Я не пойду… Никто меня там не ждёт… Это мой дом…
Тут уже всякие приличия покинули прибывших: