Она молчала, разглядывая его лицо, будто искала в нём ещё одно объяснение.
— Рабы нужны только ленивым хозяевам, — добавил он. — А ленивый хозяин — враг сам себе.
Дама смерила его взглядом с головы до ног и, развернувшись, ушла.
Теодор выдохнул и смахнул невидимый пот — как общаться с благородными дамами он даже представить не мог. Но вроде бы все прошло не так уж плохо.
Вскоре, видя что на него не обращают внимания, тихо ускользнул с этого вечера.
В Адрианополе пришло известие, что нужно идти дальше, в Подунавье. Команда к походу уже не удивляла никого. Лемк принял приказ без споров и провел свои сотни через Велико-Тырново, двигаясь к Никополю. Этот путь занял две недели — не из-за препятствий, а потому, что спешить было особо некуда.
Картина, открывшаяся перед ними, напоминала о том, что война неоставляла эти места в покое. Если год назад Теодор считал, что земля разорена, то теперь понял, насколько ошибался. Перед ним была пустая, словно вымершая страна. На месте селений — редкие обугленные остовы, едва заметные среди сорной травы. Крестьяне, научившиеся никому не доверять, при виде любых вооруженных людей, не разбирая кто это — сарацины или ромеи — бросали всё и скрывались в горах и лесах, словно звери. Никто из них не верил, что армия несет что-то кроме бед.
Сарацин у Данубы уже не было.
Уход их объяснялся многим: ударами армии Петра Кавасила, беспорядками в горных районах Болгарии, нехваткой припасов. Лемк верил, что и его люди внесли свою лепту. Он был уверен, что именно действия их отряда — многочисленные стычки, уничтожение обозов и диверсии в горах — заставили султанскую армию ослабить хватку в этих краях.
На пути к Никополю им довелось не раз пересекаться с отрядами иностранных солдат, обосновавшихся в отвоёванных городах. Вид их повседневной жизни вызывал у людей Лемка то ли раздражение, то ли досаду. Чужаки вели себя не как защитники, вернувшие землю её жителям, а как захватчики, продолжающие грабёж.
Савойцы и их наёмники умудрялись обложить местных налогами, выбивая дополнительную часть на собственные нужды. Они беззастенчиво устанавливали свои порядки, обращаясь с местными как с побеждёнными. Из окон домов, в которых они квартировались, раздавался пьяный хохот. В переулках то и дело слышались крики, да и мелкие ромейские и болгарские торговцы явно не могли расслабиться, чувствуя в чужаках постоянную угрозу.
Пока добирались до места, узнавали новости не самые приятные новости. Нигде об этом неофициально не объявляли, но слух несся по стране со скоростью лесного пожара — произведена порча монеты!
Когда в казне не осталось средств, а солдаты стали требовать своего, император отдал приказ, который лишь на время решал проблему. Теперь в каждом громмо куда меньше серебра и гораздо больше меди.
Монеты разошлись по рынкам и лагерям, и сначала никто ничего не заметил. Но вскоре торговцы, приглядываясь к новому серебру, стали просить расплачиваться старыми монетами. Новые серебро темнело быстрее обычного, а на весах монеты стали подозрительно лёгкими. Поняв, чем им платят, в лавках стали расти цены.
Недовольство росло, и слухи о том, что монету «испортил» сам император, быстро разошлись. Казна пополнилась, но доверие к власти обесценилось вместе с её деньгами.
Появились сведения и о Георгии Ховрине. В Большом дворце было объявлено что в гости к императору прибыл его дальний родственник. Со временем его и других, живых или погибших в скрытой и явной борьбе за трон стали называть «Μακρινοί συγγενείς» — дальние родственники, макрин сингенис, оставив только первую часть — Макрин или Макрины.
Дукс новосозданной провинции Мезия Антон Конталл встретил Теодора так, как встречают людей, которых не ждали, но от которых трудно отделаться. Взгляд, полный едва скрытого раздражения, и тон, полный превосходства, не оставляли сомнений: разговор этот был для него обременительной формальностью.
— Вас утверждают на должности гемилохита, — произнёс он, словно выносил приговор. — Сотня человек под вашим командованием. Симеон вас проводит. — указал он на человека возле себя.
Для Лемка это стало откровенным ударом. Он еле сдержал раздражение. А Конталл продолжал:
— Траян Лазарев, Евстафий Фотиад, Марк Галани, становятся протодекархами, — продолжал дукс, скользя взглядом по бумагам. — Сидир Мардаит, и эти… Евх и Юц — десятниками. Остальных ваших людей мы распределим по другим турмам и друнгариям.
Слова о «распределении» звучали как упоминание о скотине, что отправляют в разные загончики. Лемк почувствовал, как кровь прилила к вискам, и, невзирая на всю очевидную опасность, позволил себе возразить: