Вот тут и начинались проблемы. Сказать, что к ним относились с нелюбовью в их новых отрядах — это ещё очень мягко. Не все смогли переступить через тот момент, когда от пуль болгар при Эвросе погибло довольно много товарищей, а многие из них самих были ранены. К тому же их называли предателями веры, так как они верно отслужили исмаилитам, пока не попали в безвыходное положение. Потому стычки с греками, ромеями, неаполитанцами, испанцами и прочими у них выходили довольно частыми. Вторая проблема — они не были приучены сражаться в строю. Довольно меткие стрелки, они шли не в ногу, плохо понимали ромейские команды, и при стрельбе стремились встать там, где им было удобно.
При этом Теодор оказался одним из немногих, кто относился к бывшим сарацинским войнукам нейтрально, или даже неплохо. Для него они были новыми солдатами Империи, у которых появился шанс сделать в жизни что-то хорошее, помочь им сделать великое дело — восстановить Империю. И для этого он собирался сделать всё возможное, что от него зависело — обучить, следить чтобы у них были необходимые вещи, чтобы они не натворили бед, чтобы они не дезертировали.
При этом сами болгары спокойно, и даже с неким воодушевлением относились к тому, что им придётся сражаться со своими бывшими господами. А причина была простая — сарацины всячески принижали своих подчинённых иноверцев, а порой и просто унижали. Если войнуки призывались на войну, и начиналось сражение — то обычно они шли в первых рядах. Если получать добычу — то последними.
И внутри тех же болгарских общин Силистрии, которые ещё составляли большинство населения, к ним относились неоднозначно. От презрения, что они состоят на службе у сарацин, до открытой вражды, так как одной из их обязанностей была помощь местным аянам и муфетишам, то есть местным служителям порядка, в отлавливании партизан — гайдуков, многие из которых были не просто бандитами — ятаками, а мечтали о восстановлении царства. И прошлогодние действия, 1598 года, когда в результате открытого восстания в Тырново погибло множество гайдуцких чет — отрядов, а Шишмана, самозваного царя, жестоко казнили в Белграде, отнюдь не принесли им уважения. Помимо этого, было казнено множество людей из старых аристократических родов, авторитетных людей, ортодоксальных священников, которые не уследили за своей паствой, и просто богатых людей, у которых под этим предлогом можно было отнять их собственность. Тодор Балин из Никополя, владыка Дионисий Рали, митрополиты Рущука (Русе), Шумена, Ираклии, ловечский епископ Теофан, богатейшие братья Соркочевичи и многие, многие другие… Казни продолжались вот уже год, и многие винили войнуков в том, что если бы они тогда поддержали восстание, то не случилось бы прошлогодней трагедии. В общем даже внутри своего народа эти войнуки считались отщепенцами и как они делились порой у вечерних костров между собой, переход на сторону врагов исмаилитов поможет им заслужить прощение в том числе и прощение своего народа. А Лемк это узнал, так как у него не всегда была возможность проводить вечера у костра с друзьями, и ужинал вместе с подчинёнными ему стрелками.
Хотя, когда Теодор познакомился с ними поближе, то он решил, что они не приняли сторону гайдуков из-за того, что просто проспали всё. Посланцы Балина и других, просто не смогли их разбудить. Никогда ещё Лемк в своей короткой жизни не встречал людей, которые бы так любили спать. Они спали всё свободное время — и стремились поспать даже на посту, с чем приходилось жестоко бороться. И эти крепкие мужчины были очень ленивы. Заставить их сделать что-то, что не входит в их обязанности — это надо было постараться. А методы у Лемка были простые, те, которые он сам испытал на своей шкуре от Глёкнера. Не хочешь по-хорошему выполнять команды, будет тебе такая учёба с одолженными кирасами контарионов и их шлемами и забегами, что в следующий раз они спешили выполнить все приказания до того момента, пока он их подумает произнести.
Их обучение, плохое взаимопонимание с Моленаром (который при виде Лемка начинал разговаривать с ним презрительно и сквозь зубы, что Теодора очень злило), следить за остальными солдатами в полулохе — всё это занимали немало времени и сил Теодора. Было мало этого, стало ещё веселее — через какое-то время Лемк узнал, что в эту же турму, в эту же друнгарию входит вся банда Анджело Кальколо, командира кентархии. И если он признал тех, с кем он с друзьями когда-то сцепились в казарме, что закончилось кровью и повешением некоторых их дружков, то и они его признали. Анджело не мог отдавать ему приказы, что было на руку Теодору, но вот приказать своим головорезам поймать и пощекотать ножами ему рёбра он мог — даже в военных лагерях, как убедился Лемк, хватало своих тёмных переулков. И пару раз он чуть не нарвался в таких местах, но наличие кремневого пистоля за поясом и скъявоны под рукой позволяло выкручиваться только ругательствами.