— Если бы я знал, что солдатская доля — это не красивая одежда, сытная еда, доступные женщины, а вот эти переходы, пыль и осточертевший мушкет, то лучше б остался дома. — говорил оливриец Никифор, когда однажды, уже после преодоления перевала Лемк нашёл в себе силы найти своих товарищей по старому полулоху. — Там сейчас, когда всех повыметали в армию, рук наверное не хватает… А тут — ты как раб, таскай из огня каштаны для этих господ! Мы встречаем сабли сарацин, а всё что мы добываем в городах и селениях достаётся нобилям! Даже самые затрапезные конники за последние пару месяцев вон как приоделись — бархат, парча, шёлк… Тьфу! — сплюнул он. — Это я уже не говорю о том, что собрались восстанавливать старые порядки. Слышали уже?
— Ты о чём? О прониях? — лениво спросил в ответ Мармарец, выскребывющий деревянной ложкой миску от остатков пшеничной каши.
— Да, о них! Нет, вы видели что делается?! Советники базилевса вновь хотят взяться за старое!
— Тебя что конкретно не устраивает?
— Да то, что крестьян вот опять возвращают в состояние пАриков, а этих хлыщей, которые ни дня не работали, а только и делают что на конях скачут то туда, то сюда, а чаще всего убегая от сарацин, которых мы встречаем пулями и остриями пик, спасая их нарядные задницы, делают прониарами и дают им землю с этими самыми париками! Они получай деньги за просто так, и лишь по зову императора являйся на временную службу… С чего такая несправедливость?! Чем они лучше? Я видел, как многие из них чуть ли не побирались, воровали, ничем не отличаясь от прочих, а тут такое им счастье! Да и вон сколько прибыло всяких мерзавцев, которые в тяжёлое время убежали, а теперь на сладенькое потянулись назад… И всё за то, что вроде бы как они могут назвать более десятка своих предков!
Никифор чуть ли не брызгал слюной. Недалеко прошли пару венецианцев (которых всегда было легко различить по их золоченным поясам с сумкой), что вечно отирались при штабе, сопровождаемые несколькими закутанными в плащи охранниками, подозрительно зыркающими на всё.
— Заткнись ты уже, думай, что и когда говорить! Услышит кто из этих нобилей, расскажет кому надо и будешь потом болтаться, высунув язык на очередном дубе.
Месал, выдавший эту тираду, дальше вернулся в игре в кости с друзьями. А Теодору запали слова Никифора. Когда в прошлом существовали пронии, то они выдавались за военную службу, так как денег платить постоянное жалование для конницы не было, а таким образом можно было выбирать — собрать с проний деньги на войну, или призвать в войско. Но закончилось всё тем, что прониары крайне неохотно что ходили на войну, что отдавали деньги. А ещё — стремились передать свои земли, с которых собирали налог, своим детям. И попытка посадить на эти земли новых людей за действительную службу не раз заканчивалась восстаниями. Когда пришли сарацины, многие прониары и их потомки разбежались кто куда. Многие переходили к сарацинам, другие, бежали на службу к марковцам, составляя их знаменитые страдиотские части. На взгляд Теодора было странно восстанавливать то, с чем было столько проблем, что аж по прошествии двух веков люди помнили о пронориях, как о недисциплинированных и своевольных воинах.
А надежда на то, что сейчас всё изменится была слабая. Если бы у людей была возможность получать деньги и изредка рисковать жизнью, то они бы стремились свести риск к минимуму, совсем со временем перестав являться на службу, что и происходило в прошлом. Да и за последние десятилетия, как увидел Лемк, произошло уже немало коренных изменений. Конница уже не господствовала безраздельно на поле боя. Пехота, которая уже тысячу лет как потеряла свои позиции, вновь возвращала своё значение. Да, в битве при Эвросе конница, особенно сарацинская, показала, что их рано сбрасывать со счетов. Но весь бой вытянула пехота — несокрушимые терции не дали себя опрокинуть ни вражеской пехоте, ни тяжёлой кавалерии, не дрогнув даже когда весь фланг войска был сокрушён, дав время нанести удар савойской коннице. Конница — это молот, но молот без наковальни в виде пехоты, являющейся основой войска, не многое сможет сделать. Нечто похожее было сказано как раз у Маврикия. Формула его битвы — жёсткий, несокрушимый пехотный центр, подвижные конные фланги, и множество тактических хитростей у стратега, которыми можно было бы сокрушить даже более могущественные армии. Что он не раз и осуществлял.