Дженнаро быстро облачался, с помощью слуги, цепляя кирасу.
— За пределами лагеря? Это вообще-то не наша ответственность…
— Капитан, это совсем недалеко… К тому же я и прибежал именно к тебе, зная о твоём бесстрашии. Только прошу, быстрее!
— Хорошо, посмотрим. — сдался Дженнаро.
Быстро подняв дежурящих людей, они вышли из лагеря, где на ближайших воротах их, почти шесть десятков человек, дежурящие ромеи выпустили не сразу. Когда добрались до места схватки, спасать было некого. Лежащие вповалку тела людей Кальколло и ни одно тела нападавших.
— Ууу, хррр… — Анджело издавал звуки, средние между воем и скрипом зубов.
— Я их тогда узнал, я знаю кто напал. Пойдемте со мной, они ещё могли не успеть проникнуть в лагерь.
Нехотя Дженнаро отдал приказ возвращаться.
Пока пробирались по улицам лагеря, собирая любопытные взоры караулящий солдат и их офицеров, некоторые из которых присоединялись к ним по пути к «тем самым» ромеям, уже светать. Разгар лета, солнце поднимается ещё совсем рано.
— Вот, здесь, они!
Кальколло привел их к отряду переметнувшихся на сторону союзников после памятного для всех сражения войск Русворма с сарацинами болгар. Рядом с которым располагалась и ромеи.
— Кто? Так это были ромеи или всё же болгары? — раздражение усиливалось. В отличие от многих офицеров, Дженнаро их отлично различал.
— Там были и те, и другие!
Болгары и ромеи просыпались, вставали плечом к плечу, недобро посматривая на тех, кто испортил им сон.
— Да посмотри, вот у того нож, да… вот — кровь свежая!
Тот, у кого заприметили корд, с плохо вытертой кровью, молча указал на половину бараньей туши, подвешенной на распорках.
Анджело перекосило:
— А почему боевым оружием туши кромсаешь?
— Тренировался. — пожал плечами тот.
— Они притворяются! Они специально! Вот этот там точно был! — ткнул он пальцем в светловолосого парня, в накинутой на плечи сарацинской накидкой.
— Протодекарх Теодор Лемк, командую этими войнуками. — представился парень. — Я не понимаю, о чём говорит этот человек.
— Если вы считаете, вот он участвовал в нападении на людей Кальколло за пределами лагеря, то вы ошибаетесь. Я большую часть вечера провел в его компании. Причём нас, офицеров, тех кто находился рядом с ним, было немало и они все подтвердят это. — заявил один из присоединившихся к шуму офицеров.
— Они специально! — продолжал Кальколло. — Они сговорились!!!
— А за такие слова ты можешь и получить…
Дженнаро не выдержал:
— Слушай, ты… Кальколло! Я вот скорее думаю, что твои люди выбрались из лагеря на свой страх и риск, чтобы добраться до маркитанток, но потом наткнулись на сарацинских разбойников, которые их и убили. А ты… Не мог ничего лучше придумать? — и уходя: Иди к чёрту, Анджело!
Выругавшись тихо под нос:
— Пусть чесотка возьмет тебя, и твои ногти отвалятся, так что ты не сможешь почесаться, проклятый разбойник!
И с этими словами он ушёл.
— Расследование! Я буду требовать расследования! — покрасневший и потерявший свой прежний облик Анджело выбежал за пределы костров войнуков.
А ромеи с болгарами, переглянувшись и ухмыльнувшись вновь стали укладываться спать.
Но уснуть сразу не получилось. В крови бурлили силы, прокручивались события ночи и захотелось сделать что-то такое эдакое. Взяв старый потрепанный дневник какого-то путешественника, что лежал у него уже полгода в вещах, он открыл последние чистые страницы, и так как чернил не было, взял свинцовую пулю и начал ею накидывать стишки, или скорее короткие басенки.
Сочинённые на скорый лад, скроенные из древней литературы предков, они высмеивали Кальколло, который оказался никудышным грабителем и его в конце ждали всяческие… кхм, неприятности.
В одной из басенок ему грозил охранник:
Когда написал, то как-то сразу успокоился и уснул, почти счастливый и довольный. До окончательного счастья не хватало того, чтобы об этих стишках узнало как можно больше народу. Но ничего, надо только утром будет рассказать это друзьям, особенно Юхиму и Месалу, а уж они донесут это до всех ушей. Думается у Анджело начнётся весёлая жизнь. На этом моменте и пришёл сон, такой спокойный и крепкий, как будто он заснул не после жаркой переделки, а где-нибудь за толстыми стенами зимней кельи.