— Прошу тебя, без методических приемов. Я не обычный больной, и ты для меня не обычный врач. Пришел как к другу. — Фомин отодвинул в сторону предложенное кресло. Своего сильнейшего волнения он не скрывал. — Давно я не беспокоил тебя.
— Было? — Василий Зиновьевич больше не улыбался. Задавая вопрос, он настойчиво усадил Фомина в кресло у стола и сел напротив, почти упираясь своими коленями в его колени. Старая привычка.
— Было.
— Давно?
— Утром. Сегодня.
— Разденься!
Фомин наблюдал за прыгающим ртутным столбиком сфигмоманометра. Молчание было утомительным, напряженным.
— Опять скажешь, все в порядке? Не финти, дорогой мой. Я уже вижу твое лицо. И не улыбайся, пожалуйста. Ты знаешь другое, там, в моем сердце.
— Куришь?
— Курю.
— Брось!
— Ну, брошу. Еще что бросить?
— Не ершись! Будем говорить без обиняков. — Василий Зиновьевич секунду-две как бы боролся с собой. Ему трудно было оставаться спокойным. — Мы, врачи, знаем тебя давно, я уже не говорю о себе. Из санатория ты приехал в лучшем виде. Сейчас сдал, видишь, не скрываю. Начни с того, что избавь себя от собственных умозаключений в отношении своей болезни. Они ошибочны. Это главное, уясни! Теперь дальше. Все пишешь?
— Пишу.
— Не возражаю. Одну-две страницы в день. Сон — восемь часов, покой, прогулки и обязательно режим. Ты не являешься исключением. Мы это говорим всем — и больным, и здоровым. Мы призываем, так сказать, к здравому смыслу, а ты для нас труднобольной: из госпиталя, бежишь, моими советами пренебрегаешь и очень много думаешь о своем сердце. Лучше думай обо мне, о себе, о Тане. Кстати, где она? Скоро прилетит?
— На днях.
— Твоего сердца тебе на век хватит, но этот агрегат нужно беречь. Говорю тебе не как больному, а как человеку, которому перевалило за сорок. У нас запасных нет, не делаем. Слабы пока. А затем есть заманчивое предложение: поедем на рыбалку!
Угрюмое выражение лица Василия Зиновьевича сменилось приветливым, обнадеживающим.
— На рыбалку?! Что это вдруг потянуло тебя? За мной последить хочешь?
— Возраст, дорогой! В старости к природе тянет.
— Ты моложе своих лет.
— И все-таки ни что так не старит, как возраст. С этим ничего не поделаешь, только сдаваться не надо. Забыть о возрасте и никогда не думать о нем. В этом секрет молодости. Подожди минуту…
Василий Зиновьевич вышел в смежную комнату. Фомин бесшумно подошел к двери и слегка приоткрыл ее. Ему было видно лицо Василия Зиновьевича в профиль, сосредоточенное, взволнованное. Он что-то искал в шкафу. Фомин вернулся к столу. Василий Зиновьевич вошел с прежним видом.
— Вот это пей, когда появится слабость… Если появится. Понимаешь, нельзя допустить, чтобы повторилось.
— Понимаю… Можно не встать.
— Умный ты человек, а говоришь глупости. Когда речь идет об авиации, я воздерживаюсь от спорных замечаний, так как не компетентен. Будь и ты поскромнее.
Василий Зиновьевич говорил горячо, но Фомин хорошо его знал, и обида в его голосе только рассмешила его. Он не мог объяснить себе своего чувства в эту минуту, но ему стало гораздо легче и спокойнее. Все-таки Василий прав: признаки моральной слабости налицо. Зачем думать о болезни, если эти размышления только вредны!
— Прилетит жена, уйдем на рыбалку. Следи, если так нужно. Верю, что будет все в порядке.
— Вот это дело! Приготовь снасти. Я не очень разбираюсь в лесках, крючках. Хочу найти подтверждение словам Чехова: «Кто поймал хотя бы раз ерша, тот на всю жизнь пропащий человек».
Перед уходом Фомин задержал руку Василия Зиновьевича в своей.
— Поправь меня лет на пять… хотя бы!
Василий Зиновьевич уловил легкую дрожь в голосе друга и ответил искренне, с тем же чувством доверия:
— Не думай о крайностях, даже если плохо будет. Слетаем в Москву, в институт. Только пойми меня правильно: не от смерти тебя спасти хочу, а вернуть прежние силы. Проживем двадцать, тридцать лет.
Когда дверь за Фоминым закрылась, Василий Зиновьевич набрал номер телефона в госпиталь.