— Я привык выполнять приказы, которые мне дают. Если вопрос обо мне уже решен вами, тогда зачем я здесь?
Он понимал, что отвечает генералу в неподобающем тоне, но не жалел об этом. Пока он ждал своей очереди в приемной, в кабинет входили и выходили офицеры, такие, как он, или почти такие по возрасту и званию, прошедшие суровую школу войны и жизни. Подтянутые, в парадном обмундировании, они выходили из кабинета, чтобы больше туда никогда не возвращаться. Ботов не понимал, почему вместе с неспособными продолжать летную службу (такие были, забракованные врачами или желающие пожить спокойно) увольняют и старые кадры авиационных командиров. Кто будет воспитывать молодежь из училищ? Чтобы летать на современных самолетах, нужны годы тренировки, нужны сильные, умеющие научить, показать начальники, инструкторы. Или, может быть, его «колокольня» слишком низка, чтобы увидеть истину? Может быть. Сверху виднее. Но за себя он решил бороться. Генерал, казалось, не удивился такому энергичному ответу и не обиделся. Значит, были у него еще такие, как Ботов, говорившие не по уставу. Привык. Генерал продолжал уж не так официально.
— Поймите, Ботов, возраст! Много вы еще пролетаете?
— Может быть, год, может быть, десять… Не знаю.
Ботов начинал злиться, уже теряя веру в положительный исход переговоров.
— Как семья?
— Живет и здравствует.
Пауза. Генерал листал страницы его личного дела, не обращая внимания на остальных членов комиссии, офицеров-кадровиков, которые не торопились высказывать свое мнение. «Сидят так, для формы. Угодники», — думал Ботов. Или он раздражен и несправедлив к ним? Может быть. У него не было ни желания, ни времени контролировать ход своих мыслей.
— А если пошлем вас далеко… очень далеко?
— Могу только повторить: привык выполнять команды.
Еще пауза. Кажется, последняя. Ботов насторожился.
— Хорошо! Свободны. Ждите приказа.
Ботову словно стало легче дышать. Четко повернувшись, он торопливо вышел из кабинета, слишком торопливо, почти невежливо, будто его могли вернуть и изменить решение…
Приказ пришел раньше, чем он думал. День на сборы. День — визиты к друзьям и — «здравствуй, север!» И вот уже два года без семьи. Часто он вспоминал слова жены перед отъездом: «Куда тебя несет, медведь? Не налетался еще? В твоем возрасте уже на печь поглядывают. В войну врозь и после тоже. Когда же жить?»
Когда жить?! А что такое жить? Поймет ли она? За два года он ни разу не пожалел о принятом решении, хотя скучал без семьи порой остро, болезненно.
Ботов летал с молодыми летчиками, дружил со «стариками», отвечал за боевую готовность полка в новых суровых условиях, к которым привык сразу, с первых дней. Он летал, жил, не замечая лет, вот только полнота… Он округлился за один год, последний. Раньше ему говорили: склонен к полноте, но лишнего жира не было — характер не позволял. А вот здесь, на севере, позволил. Давно забросил гимнастику, а когда попытался встать на лыжи, понял: поздновато. Приличного стиля хватило на километр, да и то сердце стучало громко, и его удары словно отдавались во всех частях тела. Да, поздновато, черт возьми! Думал об отпуске, о горах, о море. Он приведет себя в порядок, но летать уже становится трудновато. Скоро конец. Теперь уж, наверняка, в отставку. Больше ничего не остается. Прибыл заместитель. С виду хороший парень, скромный и в войну поработал не плохо, но как он будет выглядеть воспитателем, командиром? Ботов изучал личное дело Астахова. Порядок! Старый инструктор. Заместитель по политической части говорил ему: «Трудно привыкает, держит себя особняком, иногда разговаривает покровительственным тоном. Кажется, самолюбив, кроме того, связался с этой…» Нет, Ботов не согласился с ним. Рано. Не так просто привыкнуть сразу. Астахов хороший летчик, а в настроении человека трудно разобраться, пока не поживешь с ним бок о бок. Черт его знает, что он оставил там, в центре России! И теперь Ботов не торопится менять своего первоначального мнения, но эти фокусы над морем… Что он хотел показать? Характер? Старые фронтовые привычки? Тогда дело дрянь. Но если это сделано летчиком в порыве азарта, летчиком, который еще не научился в достаточной степени владеть собой и летать в новых условиях, придерживаясь строгих правил, не совместимых с относительной свободой военных лет, то это еще полбеды. Ботов неважно разбирался в людях вообще, и никогда не ставил перед собой такой задачи, но летчиков он знал хорошо. К ним он присматривался всегда: и до войны, когда учил летать, и в годы войны, когда воевал с ними, и сейчас, в обстановке тревожного мира, когда каждую минуту нужно быть готовым вылететь на перехват возможного воздушного противника.