Но как же быть с Астаховым? Как понять его?
И Ботов решил все же попытаться найти доступ к душе Астахова. И, кажется, нашел…
Вечером, на разбор полетов, Ботов собрал весь летный состав. Астахов, Ягодников и Крутов, его помощники, сидели впереди. Ботов говорил о том, что, на первый взгляд, непосредственного отношения к прошлым полетам не имело:
— В авиации встречаются две нежелательные категории летчиков: одни отчаянны до безрассудства, бравируют своей храбростью, в полете создают для себя такие условия, с которыми не всегда можно справиться, в результате или бессмысленная гибель, или, в лучшем случае, потеря дорогостоящей материальной части. Другие слишком осторожны, и эта осторожность может стать трусостью. Они боятся самого процесса полета, и, если самолет попадает в сложную обстановку в воздухе, теряют способность соображать и управлять им. Который из них лучше?
Ботов молча всматривался в лица летчиков. Кто-то сказал: дрянь и то и другое. Ему возразили, предпочитая храбрецов. Вспомнили войну. Ботов мельком взглянул на Астахова. Астахов казался спокойным, равнодушным. Прекратив спор, Ботов продолжал:
— Трудно остановиться на какой-нибудь из этих крайностей: действительно, и то, и другое плохо, так как приводит в конце концов к одному. Но, если бы мне сказали: «выбирай», я бы пожалуй, выбрал последних. Постепенно в них можно выработать и уверенность, и смелость, не отчаянную смелость, заметьте, а разумную, осмысленную. Для этого нужно время и тренировка. Хуже с безрассудными. Их не приведешь в порядок, пока случай не поможет им стать на место. Но, к сожалению, такие случаи нередко кончаются взрывом самолета от удара о землю. Я помню одного летчика. В его храбрости никто не сомневался. Летал отлично, но беспорядочно, любил неоправданный риск, много раз был наказан. Однажды полетел бреющим полетом над стартом, затем ввел самолет в восходящую «бочку», не рассчитав своих возможностей. Истребитель вместо набора высоты пошел вниз и скрылся за домами. В ту секунду никто из нас не сомневался, что вслед за этим появится черная шапка от взрыва, но, к счастью, самолет вынырнул из-за крыш, торопливо набрал высоту и долго летал над аэродромом. Мы понимали состояние летчика, он не мог зайти на посадку, не успокоившись. Мы были возмущены поступком товарища и тем, что он так бездарно выполнял довольно сложную фигуру на очень малой высоте. После посадки летчик с бледным лицом и трясущимися руками предстал перед командиром. Нас поразил страх на лице этого «акробата», и мы понимали: только чудо спасло его от верной гибели. Командир разрядил обстановку: «Хотел тебя примерно наказать, но вижу, что нет смысла. Сам не повторишь больше ничего подобного». Я летал с ним еще много лет, но подобных вещей он больше действительно не повторял. Хватило одного раза, чтобы образумиться. Этот случай не сделал его трусом, но он стал средним между двумя категориями летчиков. Мы не можем воспитывать людей только на таких примерах, они слишком дорого нам обойдутся, но все должны прекрасно представлять последствия тех или иных действий. Мне кажется, что вчера мы были свидетелями подобного…
Ботов испытывал большое искушение. Хотелось высказать свое мнение так, как привык высказываться: резко, грубо, но пощадил самолюбие Астахова. Он опять незаметно бросил взгляд на него. Астахов сидел спокойно, не возмущаясь, не удивляясь, и только слушал. Летчики притихли. Они знали, о ком говорил командир.
— Как думаешь, Николай Павлович?
Астахов встал и решительно ответил на вопрос командира:
— Согласен с вами, товарищ командир. И то и другое дрянь. Но того акробата, как вы выразились, я бы все же наказал.
«Выдержан. Это хорошо. Его голыми руками не возьмешь», — подумал Ботов удовлетворенно. Ему хотелось видеть своего заместителя именно таким при этих необычных обстоятельствах, способным держать себя в кулаке и хитрым. Больше к этому вопросу не возвращались. Когда разбор полетов закончился, Ботов задержал Астахова: