— Возьми одного. Это тебе первый дар севера после гольцов.
Степан протянул Астахову солидного живого гуся. Домой ехали долго. Гусеницы осторожно ощупывали грунт, перебираясь через камни или шурша по мху.
В гостинице живых птиц устроили в котельной. Пал Палыч был весел, обещая руководить приготовлением супа. На охоте его не было. Он ненавидел все, что связано с выстрелами, да для его 85-килограммового веса движение по тундре было бы весьма затруднительным. Пировать решили на следующий день. Утром, перед тем как уйти на работу, Астахов взял своего гуся из котельной и принес в комнату, что вызвало недовольство Половинкина.
— Гони его к чертям на чердак!
— Я пристрою его в углу, за чемоданами, а вечером сделаю клетку.
Астахова поддержали товарищи:
— Пусть откормится сначала, а потом по горлу.
С этим аргументом инженер согласился, но добавил:
— К моему приходу его не должно быть здесь.
Перед концом занятий Астахов пораньше пришел в комнату, открыл дверь и остановился пораженный. Случилось непоправимое: очевидно, днем гусь перемахнул через чемодан, предварительно сожрав полбуханки хлеба и около килограмма крупы, положенной для него щедрой рукой, и забрался на кровать Половинкина, пытаясь вылететь в открытую форточку. Эта задача оказалась для него непосильной: слишком мала форточка, к тому же высоко над кроватью. Как долго птица пыталась вырваться на волю, было видно по следам, которые она щедро оставила на ватном одеяле и подушках инженера. Голубое одеяло перестало быть голубым, подушки все в пятнах, то зеленых, то белых. Пораженный Астахов смотрел на кровать Половинкина и машинально, почти бессмысленно отметил про себя: местами белые, местами зеленые… Почему так? Обожрался, черт! Утомленный гусь, вытянув тонкую шею, полулежал на подушке и равнодушно поглядывал на Астахова, не двигаясь с места. Николай схватил сапожную щетку — первое, что попалось ему в руки, и с силой швырнул ее в птицу. Гусь рванулся с места, пробежал по кровати, на ходу с испугу, оставив еще следы, и шмыгнул в свой угол за чемоданы. (Очевидно, таким образом он путешествовал за хлебом не один раз.) Астахов был бы рад, если бы и на его постели были пятна, но она была чиста, как и кровать Крутова и Ягодникова. Он хотел посадить птицу умышленно на свою койку, но, надо думать, гусь был пуст, да и Пал Палыч вот-вот подойдет. Раздумывать было поздно. Нужно было спасать гуся. Астахов снес его в котельную и вернулся в тот момент, когда Половинкин открывал дверь. «Черт с ним! Не удирать же? Гуся нет, а там видно будет». Он вошел в комнату следом за инженером, но предусмотрительно остановился у порога. Пал Палыч молча смотрел на кровать. Сколько в молчании прошло времени, Астахов не мог сказать. Сцена была немой, но глубоко содержательной. Наконец Пал Палыч глухо спросил, не оборачиваясь:
— Где гусь?
Такого вопроса Астахов не ожидал.
— Не знаю, Пал Палыч. Надо думать улетел в форточку. Все дело в том, что кровать твоя рядом… — он не договорил.
— Где гусь?
Повторный вопрос был похож на рычание. У Астахова промелькнула мысль: пора уходить!
— Ей-богу, не знаю! Может быть, вынес кто-нибудь?
Пал Палыч круто повернулся и, ни говоря больше ни слова, бешено сверкнув глазами, хлопнул дверью. «Прощай, тега! Будет тебе сейчас!»
Половинкин направился прямо в котельную.
По истошному крику птиц и по наступившей вдруг тишине Астахов понял: за действие одного жизнью поплатились все.
9
Группа летчиков стояла в конце заправочной линии, наблюдая за выруливающими на взлет истребителями. Когда последний взлетел, оставляя за турбиной легкий дымный след, и звук двигателя растаял в воздухе, летчик Орлов, высокий, смуглый офицер с упрямыми, живыми глазами, возбужденно говорил:
— Последний раз с Астаховым я летал на «спарке» по приборам в закрытой кабине. Заработал «тройку». Почти плохо. Придирается к каждому градусу, к каждому километру скорости. Потом еще полет, и тоже в закрытой, а он мне нужен, как зайцу стоп-сигнал. Вроде старый боевой летчик, а привычки школьные. Сейчас полечу в паре с ним на перехват цели, и уж, конечно, «отлично» не будет. Найдет, к чему придраться. И зачем этот педантизм?
Не все думали так же, хотя для многих майор Астахов оставался загадкой: в обращении прост, грубоват, но ни тени заносчивости. В большинстве случаев держит себе как равный, особенно в беседах на «свободные» темы, и только смущала его требовательность к качеству полетов. Двое получили взыскание за ошибки в воздухе (в том числе Орлов), одного летчика Николай отстранил от полетов за плохое знание инструкции по полетам. Старые школьные привычки? Может быть, но требования его были справедливы, и это понимали все, но говорить об этом громко пока воздерживались. Первое время часто вспоминали его полет над морем, и тогда была мысль: самоуверен, нескромен, но потом мнение изменилось. Астахов любил летать и летал хорошо, а это главное, что в коллективе летчиков любых возрастов создает и авторитет. Астахов требовал смелости и уверенных действий, не боялся посылать летчиков в воздух при сомнительной погоде, при которой раньше, до него, летать воздерживались. Это многим нравилось, но не всем. Орлов — молодой летчик, послевоенный, но на севере уже год, и ему казалось, что именно это обстоятельство дает ему право не стесняться в выражениях, впрочем в кругу товарищей. Характер у него был вспыльчивый, избалованный, не в меру «свободолюбивый», однако Астахова он побаивался, видя в нем качества, которыми еще не обладал сам. Совсем недавно он готов был считать себя чуть ли не совершенством в технике пилотирования. Оказалось, далеко не так, и это «далеко не так» внушил ему Астахов. Все-таки требовательность — признак, прежде всего, силы. Постепенно он пришел к выводу, что лучше держать язык за зубами, но это не всегда у него получается, как, например, сейчас…