Молодые летчики, никогда не встречавшиеся с врагом лицом к лицу, жадно слушают рассказ Степана и в их воображении встают картины прошлых боев и образы тех, кто в жестокие годы отстояли их молодость, счастье, и жизнь.
Воспоминания боевых летчиков — седеющих командиров-воспитателей — сближают, как бы роднят молодых воинов.
Ну что ж, и они, выбравшие себе опасную профессию, не из робкого десятка и во всяком случае будут готовы сделать все, что от них потребуется, чтобы выполнить свой долг так, как выполнили его солдаты войны, живые и мертвые. Они будут летать, много летать, чтобы обрести силу, которая даст им ключ к победе, если вновь вспыхнет небо, если…
Возвращались домой, как всегда, шумно, о войне больше в этот день не говорили, но рассказы старых фронтовиков оставили неисчезающий след в памяти, в сердце…
…Вечером замполит Пакевин опять попросил Астахова к себе.
— Николай Павлович, ты знаешь, я далек от пустословия и кляуз, поэтому поверь в искренность моих советов. Ты думал о своих взаимоотношениях с Полиной? Она женщина… как бы тебе сказать… на пределе, что ли! Сам ты останешься прежним, но ее можешь искалечить. Ей не просто было жить здесь. Я кое-что знаю, поверьте мне, дружески говорю.
Астахов слушал Пакевина, не думая возражать. Как-то получилось, что замполит единственный человек, с которым ему легко, спокойно говорить даже на такую тему. Разве он сам не думал раньше об этом? Особенно последние дни. Пакевин понимал. «Женщина на пределе». Этих слов было достаточно.
— Мне не в чем упрекнуть себя. До сих пор мы не узаконили наших отношений только потому, что она возражает. Боится людей, боится меня. Но это пройдет. Мы любим друг друга, и это главное. Чтобы все стало на свое место, нужно время.
— Время и место…
Да, конечно. Астахов и об этом думал. Пакевин осторожно добавил верное слово: место. Умница замполит! Но что он, Астахов, может сделать? Ждать отпуска, только.
— Предложи ей уехать. Я понимаю, это не просто, но, мне кажется, это нужно. Подумай сам. Сложная у нее жизнь здесь. Много несправедливого говорят о ней, а вот о хорошем забывают. Тебе рассказывали, что сделала она однажды, еще до твоего приезда сюда?
Астахов знал. Рассказал Крутов… В поселке школа-интернат, где учатся ненецкие дети. Тогда Полина работала там в медпункте. Она привыкла к детям и часто проводила с ними вечера, помогая воспитательнице. В конце зимы, когда солнце вернуло день Арктике, две девочки ушли в тундру. Пурга застала их в километре от поселка. Спасательная бригада бродила где-то у скалистого берега моря. Полина нашла детей в тундре, полузамерзших, неспособных даже кричать.
…Почти ползком она притащила их на себе в школу. Дети поправились за неделю. Полина лежала в больнице месяц. Воспаление легких, плеврит. Больше в школе она не работала: в крови были обнаружены туберкулезные бациллы. Сама Полина об этом рассказывать не хотела даже ему, Николаю. Так, было и все… Астахов молча сжал руку Пакевина и ушел. Они поняли друг друга. Если бы можно было говорить так с Полиной! Почему в их отношениях все еще остается какая-то недоговоренность, чего-то не хватает. Последний раз они долго были вместе, бродили по тундре. Ему казалось, что она счастлива. Полина собирала цветы и складывала их в плотный букетик, при этом что-то напевала. У нее верный слух, приятный, чуть вибрирующий голос, и вся она, ласковая, красивая, как дикий цветок. И знал он, что не вовремя, может быть, некрасиво, неудобно… Яркое солнце, сырой мох, тишина. В ту минуту ничего не хотел он видеть, слышать. Бороться со своим чувством было невозможно. Оно вспыхнуло сразу, неожиданно… Может быть, грубо, он не помнит, целовал ее глаза, губы, шею… На одно мгновение перед ним мелькнул удивленный взгляд Полины, только мгновение, но его страсть передалась ей. Он любил это ответное чувство. Оно так же было внезапным, безудержным. Легкий стон звучал в его ушах, как сладкая музыка. Такие минуты в их жизни были самыми искренними… Обратно шли молча. Полину как бы кто подменил: не стало смеха, не было песни, и цветы она оставила там, на том месте. Он пытался говорить прежним тоном, целовал ее. Она сдержанно отвечала на его ласки, но не выходила из своей скорлупки. Потом сказала: