В автобусе Степан часто поглядывал вверх через окно: ветер стих, но плотная низкая облачность выглядела мрачной, зловеще темной. Летчики довольны: «отличный сложняк»! Их волнение здоровое, полезное; они уже мысленно готовы к выполнению задания в воздухе, готовы летать без сомнений. Ему было отлично известно такое состояние перед сложными полетами, потому что испытывал его всю жизнь. Было!
Астахов сидит рядом и перебрасывается шутками с летчиками. Он весел. Летчики привыкли к нему, и сам он переменился на глазах: стал более общительным, деятельным, а главное, летает отлично, смело, грамотно. Он действительно хороший летчик, а в авиации это очень важно.
Степан тоже хорошо летает, но уже не смело, и, странное дело, летчики это начали чувствовать. Он знал по опыту: такие вещи от них скрыть трудно. Они узнают летчика по его «почерку» в небе и замечают малейшую настороженность его на земле. Хуже всего, что он, Степан, перестал обращать внимание на то, как оценивают его полеты товарищи, думая, что они ничего не замечают. Сейчас его занимает другое: может быть, не летать сегодня? Тогда законный вопрос: почему раньше не сказал о плохом самочувствии? Да и неестественно будет выглядеть подобный шаг со стороны старого опытного летчика. Кроме того, он летит по маршруту в качестве цели, и, если его вылет сорвется, будет исключен из плана полетов еще один экипаж самолета-перехватчика.
— Важно, чтобы ты прошел по маршруту и ни звука о высоте полета, — предупреждал Ягодникова Астахов. — Перехватчик не должен знать твоей высоты, расчет на командном пункте тоже. Пускай сами определяют. Враг не будет предупреждать о своих действиях. Можешь маневрировать, только не увлекайся. Ты почему такой хмурый? Опять?
— Надоело все, — отмахнулся рукой Степан, не глядя на Астахова.
— И все же?
— Так… Что-то нехорошо на душе, — он хотел сказать в сердце, но вовремя удержался.
— Может быть, не здоров?
— Не то. Настроение.
— Ты меня извини, Степан, но это не только сегодня. Откуда подул ветер?
— Говорю тебе — ничего. Полный штиль.
— Бывает. Тебе виднее, только не забудь, мы едем не в Дом офицера, а на полеты. Если что не так — не летай сегодня. — Астахов испытующе взглянул на Степана. Ему показалось, что тот смущен.
— Такого у меня еще не было: ехать на полеты и не летать. Все в порядке!
Николай сжал ему руку. Как бы там ни было, но этот разговор несколько успокоил Степана.
На аэродром прибыли в полдень. Только что воздух был серым, предрассветным, и опять темень. С моря дул влажный ветер, но без признаков тумана. Летчики приняли самолеты, прослушали метеосводку. Последние указания командира, и самолеты поднялись в воздух, в ночь.
Едва успев убрать шасси, Степан окунулся в плотные облака. Верхний край их далеко, но и за облаками полет возможен только по приборам — ни земли, ни неба… В таком полете приборы заменяют разум. Пока Степан пробивал облака вверх, он не следил за часами. За облаками, когда напряжение ослабло, стал часто поглядывать на циферблат, и от этого время, казалось, шло медленнее. Чем полет по маршруту в такую ночь, уж лучше перехват и воздушный бой. Тогда время бежит более стремительно, да и некогда смотреть на часы. На заданной высоте Степан почувствовал легкое головокружение и неровные удары сердца. Он заставил себя думать только о приборах и не давал разрастаться тревожному чувству.