4
…Поезд медленно подходил к большому городу. Раннее утро. Город, затянутый туманной пеленой, было трудно разглядеть. Не сразу Астахов понял, что это не туман. Да и откуда ему быть в такое утро, сухое, теплое, летнее! Это не туман, это дым! Вон там, справа, сквозь мглу еще блестит пламя. Пожар! Город бомбили!
— Идите, посмотрите на эту картину. Такого нам еще не приходилось видеть, будь они прокляты! — крикнул он товарищам.
Виктор и Степан, еще лежавшие на полках, подскочили к окну:
— Что наделали!.. — взволнованно проговорил Виктор, показывая на развалины многоэтажного дома.
Одна половина дома была совсем разрушена, превращена в груду щебня, другая — без крыши, в изломах стен, с пустыми впадинами окон — вся курилась синеватым дымом.
Пассажиры приникли к окнам.
— Кажется, школа, — проговорила какая-то женщина, — а может быть…
Она не договорила… Николай смотрел на разрушения, чувствуя, как глухая злоба жжет сердце. Что им нужно было в этом мирном городе? Неужели убийство ради, убийства? Может быть, и его город вот в таких же развалинах?
— Война… вот она, рядом… — глухо проговорил Куракин.
Астахов молча отошел от окна и стал укладывать вещи. С той первой ночи, что они провели на аэродроме, Астахов постоянно, порой невольно, приглядывался к Куракину, и какое-то новое чувство настороженности и отчужденности, не осознанное еще до конца, росло в нем. То ли сам он стал смотреть на Куракина другими глазами и поэтому увидел в нем то, чего раньше не замечал, то ли в Куракине стали резче проявляться действительно новые, ранее скрытые черты, только Астахову все чаще и чаще казалось, что перед ним — другой Куракин. Какая-то раздражительность, нервная напряженность, беспокойный взгляд. Ни прежней самоуверенности, ни былого щегольства. Казалось, Степан все время поглощен своими тайными мыслями, и они жгут его, не давая ни минуты покоя.
Были случаи, когда Куракин подходил к нему, словно желая что-то сказать, но сколько-нибудь значительного разговора так и не состоялось.
До вокзала поезд не дошел — путь был разрушен. В городе пахло дымом, лица встречных были суровы.
Седоусый железнодорожник, случайный попутчик, рассказал Астахову, что произошло: ночью налетели самолеты и около часа сбрасывали бомбы. Много ли разрушено, он не знал. На тех улицах, где они шли, разрушений было не так уж много. В центре города только кое-где попадались дома с выбитыми стеклами. Ходили трамваи, машины, на рынке шумел народ, около военкомата сидели группы красноармейцев и завтракали. Жизнь!
Виктор оживился и как-будто забыл о только что виденном ужасе.
— Ты, Коля, насчет машины не забудь, — напомнил он Астахову, без уговора принявшему на себя командование. — А то, черт его знает, где аэродром… Может быть, вместо него осталось только географическое место? Не могли же они пройти мимо!
Все устроилось как нельзя лучше. Через час летчики на попутной грузовой машине пылили уже далеко за городом. У самого края дороги колыхалась густая желтеющая пшеница. Пестрели платки и платья женщин. Жизнь шла своим чередом. Мелькали села с чистенькими домиками, укрытыми зеленью, и опять начиналась пшеница… Здесь были тишина и мир и ничего, что напоминало бы о войне, по крайней мере если смотреть на землю с борта быстро идущей машины.
Уже второй месяц ежедневно сводки Информбюро передают тревожные сведения. Враг продвигается вперед, не считаясь с громадными потерями; Красная Армия отступает. Немцы уже рядом с городом, где живет Таня. Последнее ее письмо было бодрое и спокойное, но Астахов знал, что за этим спокойствием скрывается чувство, которое испытал и он в первые дни войны. Она писала, что уходит в учебный полк ночных бомбардировщиков. Кажется, летать будут на тех же У-2, и все же Николай не мог представить себе Таню в кабине военного самолета. Он верил, что она добьется своего, если решила. Таня почти ничего не писала о любви, а только о войне и о своем долге, и оттого, что она не писала о чувстве, которое их соединило, было чуточку грустно… А может быть, она и права…
Резкий удар грома вывел Астахова из раздумья. Он взглянул вперед, увидел большое, скрывавшееся в садах село, а чуть правее стояло деревянное здание и рядом с ним еще несколько строений, меньших по размеру. Над всем этим нависла быстро надвигавшаяся черно-грифельная туча; полнеба уже было закрыто ею. Она приближалась к солнцу. Внезапно посерело, как в сумерки. Огненная стрела мелькнула в туче, и на землю обрушился второй удар грома.