Он хотел сказать еще, что вся жизнь его, мысли, чувства, кровь до последней капли принадлежат партии, народу, Родине, но от волнения смог сказать только: «Спасибо, постараюсь оправдать».
С собрания он шел вместе с Кондиком.
Перед общежитием присели на скамейку под деревом и закурили.
— Ты вроде бы чем-то недоволен? — спросил Николай.
— Нет, я рад за тебя. Ты — достоин. А вообще — хочется сделать что-нибудь настоящее.
— Опять тоскуешь? — глядя в задумчивое лицо товарища, спросил Астахов.
— Опять, — тихо и откровенно признался Кондик.
— Не надо. Не все потеряно: поправишься, еще будешь летать. А если и нет, так ты же все равно в авиации.
— Пойми, сколько длится война, а я еще немцев видел только пленных да в кино.
— Да ведь без тебя я не боец. Исправные самолет и оружие — это уже половина успеха в бою.
— Не агитируй, все это я прекрасно знаю. Как-то Губин облетывал двухместный самолет. Я уговорил его взять меня с собой. Я и радовался, как мальчишка, и мучился от сознания, что я только груз в кабине, случайный человек, а кажется, взял бы управление и летал бы… летал бы не хуже… — Кондик, не договорив, умолк.
Астахов тронул его за рукав; в такие минуты он особенно сочувствовал товарищу. Он рассказал Губину о Кондике. Командир эскадрильи уже приметил этого скромного, трудолюбивого техника, он вообще не мог равнодушно относиться к людям, любящим авиацию.
Чтобы как-нибудь отвлечь товарища от его мрачных дум, Астахов потащил Кондика к столу, где стукали костяшками домино.
А через два дня случилось то, чего невозможно было предусмотреть.
В этот день ненадолго прояснилось небо. Полчаса назад летчики прилетели с разведывательного полета и обедали тут же на аэродроме в замаскированном домике, вблизи стоянки самолетов. Техники осматривали самолеты; от капонира к капониру ходила машина с бензином: вместительные баки заполнялись горючим; другая машина развозила боеприпасы. На аэродроме тишина. В воздухе спокойно, только ветром доносит дальние отзвуки артиллерийской перестрелки. Так спокойно бывало все реже. Непривычная тишина волновала больше, чем тревожный вой сирены.
Кондик торопился. Он закрыл последний капот на моторе, проверил, заряжено ли оружие, надел шлемофон и сел в кабину с целью опробовать радиостанцию. Все исправно. Он сидит в кабине и глядит через светлый козырек на взлетную дорожку. Мучительная мысль тревожит ум. Он берет ручку управления и отклоняет ее во все стороны; плавно, чуть сопротивляясь, она послушно поднимает рули.
Кондик бледен. Он уткнулся в приборную доску и так неподвижно сидит несколько минут. «Боишься… боишься чего? Смерти, ответственности? Решать надо: или сейчас, или никогда». Он поднял голову. Лоб был мокрый, он вытер его ладонью и снова посмотрел на взлетную дорожку. «Простите, товарищи, не могу больше!»
Он быстро вылез из кабины, надел парашют, убрал колодки из-под колес, снова сел, тщательно привязавшись ремнями, и запустил мотор. С соседнего самолета ему кивали, указывая на то, что под колесами нет колодок…
Кондик резко увеличил обороты винта и вырулил на взлетную полосу…
Вместе с летчиками обедали командир полка и начальник штаба. В первую минуту никто не обратил внимания на шум заработавшего мотора: техники часто их пробуют на земле, но когда шум стал ровней, командир полка удивленно прислушался.
— Кто летает?
— Я думаю, что Кравченко облетывает самолет с новым мотором. По моему разрешению, — ответил начальник штаба. Все успокоились. Где-то высоко продолжал гудеть истребитель. Временами шум обрывался: это было непонятно.
Командир полка снова прислушался.
В эту минуту, гулко хлопнув дверью, вбежал командир звена Кравченко. Лицо его было испуганным, он торопливо доложил:
— В воздухе Кондик!
Так выбегали только по тревоге. Командир подбежал к радиостанции и взял микрофон. Летчики с побледневшими лицами смотрели вверх. Истребитель виражил над полем. Неторопливо, отчетливо командир говорил в микрофон:
— Отвечай для связи, я старт!
Летчики затаили дыхание. Сквозь слабое потрескивание и шум, из-под рябоватой шторки приемника донесся голос:
— Вас слышу. Разрешите идти на посадку.
Кто-то усмехнулся. Улыбки сошли с лиц так же быстро, как и появились.
— Приказываю выброситься с парашютом!
Астахов с похолодевшим сердцем подумал: «Это единственное, что можно приказать Кондику в такую минуту. Управлять самолетом в воздухе он умеет, это видно, но произвести расчет и посадку истребителя человеку без специальных навыков — немыслимо». Кондик срывающимся голосом ответил: