— Прошу разрешить посадку. Не беспокойтесь.
Едва ли что-либо было способно в ту минуту отвлечь внимание летчиков от истребителя.
Делая резкие, неуверенные развороты, Кондик заходил на посадку. Крылья подбрасывало и качало. Иногда обрывался, шум мотора и самолет резко снижался, но тут же выравнивался и продолжал полет. Астахов с внутренним трепетом прислушивался к голосу командира, по-прежнему спокойному. Это было необходимо сейчас: или Кондик сохранит спокойствие при виде надвигающейся земли и сумеет с помощью команд по радио выровнять самолет, или…
— Прибери газ!..
Истребитель приближался к земле. До земли оставалось несколько метров…
— Прибери газ! Не дергай ручку!
Последние слова прозвучали резко, отрывисто.
Готовая удариться мотором в землю машина легко взмыла кверху.
— Задержи ручку!..
Самолет с «плюхом» приземлился на одно колесо, отскочил от земли, вторично стукнулся двумя колесами, круто развернулся и остановился на середине поля.
Астахов успел заметить, как командир перчаткой на ходу вытер лицо. «Жив и невредим…» Добежав до самолета, Астахов увидел суровые лица Губина, командира полка и вдруг разом понял, что радоваться нечему — такие вещи не прощаются, тем более в условиях тяжелых боев, когда и люди и самолеты представляют для армии величайшую ценность…
Что же будет?
Кондик стоял около самолета перед командиром. Ни следа растерянности на его лице, оно было отчаянно решительным, настойчивым.
Сигнал тревоги заставил летчиков разбежаться по самолетам, но вылета не было.
Когда спустились сумерки, все возвратились в общежитие, Кондика там не было. Не было его и ночью. Утром перед строем был зачитан приказ об отдаче техника Кондика под суд Военного трибунала. Только здесь Астахов увидел Кондика. Он стоял рядом с командиром и помутневшими глазами смотрел на строй. И видно было, что только сейчас он понял, что наделал. Жизнь его станет другой, и он, Кондик, так любивший авиацию, должен будет уйти от всего… Летчикам было жаль этого «самоубийцу», как в шутку они называли его между собой, но они ничем не выдавали своего сочувствия…
Астахов просил Губина помочь ему увидеться с Кондиком, но Губин ничего не мог сделать. Кондик тут же уехал на машине в сопровождении офицера в штаб армии.
Погода резко изменилась. Внезапно с полей повеяло стужей, в воздухе носились колючие снежинки. Наступила зима. Астахова томила неизвестность… Сейчас, когда Кондика не было рядом, он стал для него во много раз ближе, роднее…
Через два дня Губин рассказал летчикам, что в беседе с командующим Кондик не изменил своей привычки быть немногословным: вместо оправдания он сказал — «простите!» И когда от него потребовали объяснить причину совершенного им безрассудного поступка, то и тут он был немногословным: «Летать хочу… Бить врага в небе!» Ему простили. После десяти суток ареста Кондик был отправлен в школу летчиков.
Губин тогда же сказал Астахову:
— Для таких людей авиация — смысл их жизни!
7
Группа механиков стояла на аэродроме и пристально вглядывалась в небо. На аэродроме тишина. Только что вернулись штурмовики, прилетела эскадрилья Громова, в воздухе оставалась одна эскадрилья Губина.
Темнело. Небо подернуто густой синевой, мрак ложился на землю, скрадывая очертания окружающих предметов. Резкий холодный ветер обжигал лицо; несмотря на теплую обувь, стыли ноги.
— Разве тут сто лет проживешь, — проворчал один из механиков, круглый, как шар, молодой парень с усиками. — Улетели — и ладно. А ты вот стой, переживай… Часто стали опаздывать. Нет, лучше летать. Смерть — так с музыкой, а здесь жди, пока тебе на башку кусочек килограммов на сто не свалится.
— Чтобы тебя пристукнуть, нужен кусочек не в сто, а в тысячу килограмм, — послышался насмешливый голос.
— До войны шум мотора мне на нервы действовал. Я его выносить не мог. А сейчас за этот звук пять лет жизни отдал бы, — сказал третий механик. — Вот в ком я уверен, так это в Куракине. Всегда домой придет.
Все засмеялись. Только Вано, механик Абашидзе, стоял молча, не спуская глаз с той стороны, откуда должны были показаться самолеты. Наконец он проговорил:
— В такую погоду только чертям летать…
— Да нашим летчикам.
— Нет, братцы, трудно им. Сегодня утром прилетели, еле на ногах держатся, а в небо поглядывают. Что это, привычка или уж натура такая?
Механики замолчали. Каждый думал о своем.