— Около ста автоматчиков, как только вы улетели, набросились на аэродром. Еле успели отбить, а то пришлось бы вам скакать по ямкам да еще под пулями.
— Ну, уж знаешь, мы из тебя тогда лепешку сделали бы.
— Боюсь, что лепешку вы бы нашли готовой, — шуткой на шутку ответил Виктор.
— А ты что делал, когда фрицы в атаку двинули? — задал прямой вопрос Абашидзе.
— Да так, — неопределенно отмахнулся Корнеев.
— Ты все же ответь на наш вопрос, не увиливай.
— Я же говорю: стрелял, как все.
Астахов посмотрел в сторону самолета Виктора, к которому в капонир протянули длинный шланг бензозаправщика.
— Разве твой самолет не был заправлен? Ты куда бензин дел?
Все притихли и удивленно посмотрели туда же, а затем с нескрываемым любопытством на Корнеева.
— Сжег.
— Как сжег?
— Я летал.
— Объясни точнее!
— Летал… расстреливал немцев на границе поля. Они же, сволочи…
— Тише, командир идет.
Подошел Губин с начальником штаба. Летчики встали. Виктор смотрел на командира прямо и смело: он сделал свое дело здесь, как они свое — там, в воздухе, и только не совсем осознанное чувство обиды невольно заставляло его скупо отвечать на вопросы. В голосе и движениях Губина чувствовалась, как всегда, сильная, неисчерпаемая энергия.
— Разбор боя по эскадрильям. По графику вылетов сегодня нет.
Виктор почувствовал взгляд командира на себе.
— Вот, дорогой, чего на войне не бывает! Все специальности перепробуешь. Значит, артиллеристом побыл?
И случилось неожиданное: Губин безудержно и заразительно рассмеялся. Смеялись все. Виктор тоже заулыбался. Губин дал людям эту минутную разрядку и продолжал:
— Мне доложили, что ты один уложил не менее двух десятков. За находчивость благодарю, — серьезно и скупо добавил Губин и пожал руку Корнееву. Летчики привычно выпрямились. — Взыскание с него снимите, — последние слова он проговорил, обращаясь к Астахову. Для Корнеева это было высшей похвалой.
Через час Виктор слушал рассказ Широкова о гибели товарищей.
— Бой шел в двух ярусах. На высоте семи тысяч, где «юнкерсы» летели под сильным прикрытием к нам в тыл, — эскадрилья Сафронова. На четырех тысячах — наша группа. Мы дрались с десятью «фоккерами», которые пытались отогнать нас от своих бомбардировщиков. Это были специализированные асы «Геринг» и «Гинденбург». — Широков криво усмехнулся и продолжал: — Мы навязали им свою боевую вертикаль, и через пару минут исход боя был предрешен. От длинной очереди одного из «фоккеров» самолет Дорошенко загорелся. Он выбросился с парашютом. Мы не успели прикрыть его: немецкий истребитель расстрелял его в воздухе.
Широков умолк. Видно было, что ему тяжело говорить. Как бы очнувшись, он добавил:
— Я пролетел около мертвого, повисшего на стропах Дорошенко и увидел в его руке пистолет. Ты знаешь, в эту минуту так хотелось встретить еще десяток немцев, но их в небе не стало. По пути на аэродром мы получили по радио предупреждение, что здесь не все благополучно. Передавал начальник штаба, вероятно, когда еще не был ясен исход боя. Вот и все.
— А Сафронов?
— Погиб в воздухе от прямого попадания снаряда.
История на аэродроме как-то сама собой отошла на задний план. Горечь потери усиливалась еще тем, что она была перед близкой победой, о которой все думали каждый час.
Вечером Виктор зашел в общежитие девушек. Длинный ящик, в котором когда-то транспортировались самолеты, превратился в уютную квартиру. Виктор заметил: девушки рады его приходу. Может быть, этому способствовал утренний бой на аэродроме?
— Как, красавицы, вам понравились эти долговязые черти? У вас, кажется, еще до сих пор холодок по спине бегает.
— Холодок у нас был, это правда, только не немцы виноваты в этом. — Тамара Васильцева переглянулась с подругами.
— Любопытно. А кто же?
— Боялись, что ваши снаряды упадут по ошибке на наши слабые головы.
— Ну, что вы, девушки! Этого вам бояться нечего. Если бы какой дурной снаряд и направился к вам, он неминуемо свернул бы в сторону.
Укладчица парашютов Оля Горбунова, накручивая на пальцы белокурые, пушистые волосы, как будто между прочим проговорила:
— Это надо Олесю благодарить. Вы ее отличите среди тысячи с любой высоты. — В синих глазах блеснула хитрая искорка. Олеся вспыхнула, укоризненно посмотрела на подругу. Виктор тоже смутился, но ему стало неожиданно хорошо от ее смущения.
— Ладно, девушки, хватит шутить. Человек пришел умных речей послушать, а вы хиханьки да хаханьки. — И не поймешь, сказала это Тамара, чтобы вывести Олесю из неловкого положения, или на самом деле ей надоело.