Немцы, убедившись, что у противника всего четыре истребителя, начали круто набирать высоту и вслед затем снова накинулись на пару Абашидзе. Все это произошло настолько быстро, что Абашидзе с трудом успел выйти из-под удара. С максимальной скоростью они с Виктором, в свою очередь, ударили по двум «фоккерам»: немецкие истребители задымили.
В стороне солнца Губин с Астаховым набрали высоту и со своей удобной позиции внезапно врезались в группу вражеских самолетов. Еще один вспыхнул, оставляя в небе черную, с кровавым оттенком полосу. Остальные скрылись с такой быстротой, что Астахов не мог заметить их курс. Последний «фоккер» он сбил последними снарядами. «Вовремя удрали!» — подумал он и вдруг увидел теряющий высоту самолет Абашидзе. Самолет почему-то неуверенно покачивался, временами задирая нос кверху, готовый сорваться в штопор.
Корнеев неотступно летел рядом, следя за своим ведущим. Ничего не понимая, Астахов спрашивает себя: «Что с ним?». Они с Губиным подлетели вплотную к самолету Абашидзе, все еще не понимая, почему истребитель неожиданными бросками мечется в стороны.
— Быстрее домой. Он ранен…
Голос Губина в телефонах прозвучал тревожно.
— Вано, что с тобой? — вопрос командира остался без ответа.
— Тяни, батя, тяни. Через несколько минут будем дома.
Три самолета повисли над истребителем. Губин вышел вперед, ведя звено на аэродром. Вдруг самолет Абашидзе начал круто падать. От неожиданности Астахов растерялся. Не зная, чем помочь товарищу, он закричал по радио:
— Выводи, Вано… Выводи. Высота пятьсот метров.
С облегчением он увидел, что истребитель вновь выровнялся и с полным газом рванулся вперед.
«Самолет исправен, это видно, — значит, с летчиком беда. Только бы дотянул… еще немного», — и когда впереди показался аэродром, Астахов услышал команду Губина:
— Вано, садись с прямой. Не забудь выпустить шасси.
У самой земли колеса на самолете Абашидзе выскочили из своих гнезд. Самолет неуклюже стукнулся ими о землю, несколько раз подпрыгнул и, круто развернувшись, остановился на середине поля. Астахов вздохнул, как будто чьи-то пальцы, сжимавшие до этих пор горло, разжались, и ему стало легче от прилива свежего воздуха. Но тревога за друга не уходила. После посадки он и Виктор догнали Губина, бежавшего к самолету. Их опередила санитарная машина. Абашидзе лежал на носилках, и врач тщетно искал пульс. Недоуменно пожав плечами, он приник к груди летчика, затем приказал снять с него гимнастерку и стал массировать левую сторону груди. Наконец с невыразимым удивлением на лице проговорил, обращаясь к Губину:
— Мертв… Невероятно, как он мог посадить самолет?!
Губин, стиснув зубы, молча смотрел на смуглое, красивое лицо. После слов врача он нагнулся, прижал холодную руку Вано к своей груди и тихо проговорил:
— Вано, родной мой, ты победил смерть.
Астахов видит блестящие от слез глаза командира, видит Виктора, обхватившего голову руками, и чувствует, как страшная, неудержимая сила зовет его туда, в небо, бить, бить гадов, пока последний из них не упадет на землю мертвым.
7
Проснувшись Таня почувствовала себя в каком-то удивительном мире, знакомом, виденном раньше, но давно позабытом ею. Как странно, что кто-то снова сумел подарить ей этот мир, такой разноцветный и яркий, каким он бывает лишь в детстве. Перед кроватью на тумбочке стоит вихрастый букет сирени, и Тане казалось, что он сунул свои стебли в зеленоватую воду графина с таким же удовольствием, с каким мальчишки суют босые ноги в прохладный весенний ручей.
В открытое окно палаты врывается смягченная расстоянием многоголосица уличных звонков, погромыхиваний и голосов. Это — жизнь. Воздух наполнен множеством разнообразных запахов, от которых кружится голова.
Свободной рукой Таня дотянулась до маленького зеркальца на тумбочке, оттуда на нее глянуло худое лицо с блестящими и почему-то очень большими глазами. Несколько минут она лежала так, стараясь ни о чем не думать, наслаждаясь спокойствием и какой-то необычайной легкостью…
Война ушла далеко… к Берлину. Что делают теперь подруги? Может быть, перелетели на новое место и больше не зайдут к ней? Сегодня особенно хочется всех повидать: первый день ее не мучает боль в груди. Таня начинает вспоминать всех, и мысль о Фомине тревожит ее. Ей хочется видеть его, и в то же время она боится чего-то. Был ли он в госпитале? «Конечно, был», — отвечает сама себе Таня. Слишком неумело он старался изображать равнодушие. От этого ей было смешно и радостно.