Лицо Тани побелело: она поняла все.
…На следующее утро, простившись с подругами, Таня сидела в кабине, но не торопилась со взлетом в надежде увидеть командира. Фомина не было. Ей казалось, что он где-то рядом, что он не может не прийти проститься. Или он узнал все об Астахове? Нет. Об этом знают только она и Зина.
Не давая разрастись тяжелому чувству, Таня вырулила на взлетную полосу, оглянулась последний раз и взлетела.
10
— Почему ты вылетел назад без разрешения командира? Ты его даже не видел. Мне сообщили об этом, когда ты был еще в воздухе…
Астахов стоял перед Губиным и всеми силами старался сохранить на лице спокойное и невозмутимое выражение. Но Губина трудно было обмануть.
— И еще вопрос: почему так рано вернулся? — мягко спрашивал Губин. Он чувствовал, что-то неладно. Слишком давно знает он Астахова: из душевного равновесия его вывести трудно, и уж если это случилось, значит должна быть основательная причина.
— Все это можно объяснить двумя словами, — ответил Астахов: — была любовь и нет ее. Вы только поймите меня правильно. У меня неприятность, ни больше, ни меньше.
«А почему бы мне не рассказать Губину всей правды?» — подумал про себя Астахов. Ему захотелось высказать все, как-то сбросить с себя часть этой мучительной тяжести… и он, смотря в одну точку где-то в стороне от Губина, заговорил:
— Я нашел ее быстрее, чем думал… Мы давно не виделись… годы… Меня поразила не так ее любовь к другому, как то, что она была рядом и не узнала меня…
Астахов попросил разрешения закурить.
— Помните, я говорил вам о Фомине?
— Так это все же он?
— Да. Я его уважал и… всегда буду уважать. И если я не разговаривал с ним сейчас, так это к лучшему. Они не знают, кто к ним прилетал, да и не узнают никогда. Мне это стоило немалых трудов: там, на аэродроме, я пережил бессильную ярость. Мне было и обидно и жутко. Сейчас прошло. Один раз в жизни ошибиться можно, а может быть, и нужно.
Астахов замолчал. Молчал и Губин.
— Может быть, ты и прав. Только вот что, друг. Увидеться и поговорить с ним при случае надо. Может быть, что-нибудь здесь не так. Поцелуи бывают разные… В общем, отдохни сегодня, успокойся. Завтра рано улетаем. И вот еще что, — Губин дружески похлопал его по плечу, — в жизни, как ты говоришь, можно сделать ошибку, а в воздухе — нельзя, иначе…
— Не беспокойтесь. Все будет в порядке.
— Ну, иди. Завтра еще поговорим.
Шагая в общежитие, Астахов вновь почувствовал душевную пустоту. Как долго он ждал свою Таню!
Фронтовые рассказы о временных утешительницах, которых презрительно называли «походными», проходили мимо его ушей. Сомнений в прочности Таниной любви не было. Фомин! Образ его глубоко запал в сердце! Он еле узнал его сейчас, после стольких лет. Бледный, необыкновенно худой, Фомин выглядел старше не на пять лет, а на много больше. Что это? Результат ранения? Да, конечно… Поэтому он сейчас в легкомоторной. А Таня? Таня тоже стала старше и тоже похудела. Лицо бледное, но по-прежнему красивое, милое. Таня! Таня! — Астахов ускорил шаг. И Виктора нет… Кажется, впервые так ясно и определенно Николай почувствовал, что Виктор был для него самым близким другом.
Губин с восьмеркой истребителей прикрыл штурмовиков, летящих на малой высоте к Берлину. Их слегка горбатые спины поблескивали внизу на фоне освещенной солнцем земли. Через несколько минут — Берлин, Там, на узких многочисленных улицах, кровавые схватки танков, пехоты с последними силами отчаянно сопротивляющегося врага. Южная часть города свободна от противника полностью.
Приказ прост и ясен: очистить берлинское небо от врага, прикрыть войска и штурмовать вражеские позиции.
Летчики-штурмовики упрямо носились над городом на малой высоте, помогая пехоте и танкам выкуривать немцев не только с укрепленных позиций, но и из отдельных домов. Вражеские бомбардировщики, прикрытые многочисленными истребителями, встречали боевые порядки советских «лавочкиных», «яковлевых», и тогда разгорался бой.
В эти дни истребители работали двумя эшелонами. Одни были вверху — преграждали путь бомбовозам врага, другие внизу — прикрывали своих штурмовиков. Когда показались задымленные улицы, Губин услыхал по радио голос командира штурмовых самолетов:
— Истребители! Начинаем! Смотри в оба!
Штурмовики, развернувшись, заходили на атаку. Наблюдая, как уверенно они прочерчивают небо, с каким хладнокровием пикируют на врага, Губин удовлетворенно думает: «Как на учебном полигоне. Ну и черти!»