В этот день маленькому связному самолету нельзя было показаться над центральной частью города: слишком большой риск. Таня, внимательно оглядывая южную сторону города, летела вдоль какой-то улицы, испытывая глубокое волнение при виде многочисленных живых точек, двигающихся сквозь удушливый дым, туда, к рейхстагу. Запах гари долетел в кабину. Перемешанный с легкими парами бензина, он щекотал горло. В задней кабине удобно устроился офицер разведки, который что-то чертил на бумаге, часто поглядывая на землю. Такие полеты Таню злили. Она не имеет права выходить из безопасной зоны, она возит пакеты, офицеров связи или разведки, фотокорреспондентов и реже больших начальников, которые хотят лично убедиться в правильности нанесения на карту крестиков и кружочков, обозначающих расположение вражеских войск.
Таня пытается взглянуть туда, где центр города, но, кроме отчетливо видимых с этой небольшой высоты разрушенных и полуразрушенных, темных, еще дымящихся зданий, не видно ничего.
Еще вчера в этом районе шли бои, а сегодня уже тихо. Вчера она видела штурмовиков, которые атаковали позиции немецких войск, видела высоко в небе дерущихся истребителей.
Сейчас Таня вдруг вспомнила одну деталь вчерашнего боя: два самолета неслись навстречу, в лоб. Они вот-вот должны были столкнуться, и это было так страшно, что Таня застонала, чем очень напугала Зину (они летели вместе). Та подумала: «Уж не шальная ли пуля?»
Вспоминая это, Таня и сейчас испытывает волнение. Какой силой должен обладать человек, идущий на такой шаг!
За этими мыслями незаметно вставал образ Николая, и она мучительно пыталась успокоить, убедить себя, что не виновата перед ним. Ей было хорошо с Фоминым; она хотела быть с ним, она очень хотела, да и сейчас очень хочет счастья этому человеку. Чем она могла ответить ему на его любовь? Сказать: уйди? На это у нее никогда не хватило бы духу. Но, кажется, в тот день когда они расставались, она любила его, любила самым настоящим образом. А что, если бы она знала, что рядом стоит Астахов? Все равно, поцеловала бы его и в этом случае! И все же Николай был рядом… После стольких лет разлуки они могли увидеться — и не увиделись.
«Хватит, раскисла!» — обругала она себя и энергично развернула самолет в направлении своего аэродрома. Обернулась к офицеру, тот кивнул головой — задание выполнено.
После посадки Таня медленно шла к своей палатке, и невольно мысли возвращались все к тому же. Жизнь вдали от своего отряда, вдали от подруг была для нее и Зины непривычно тоскливой. Правда, они с Зиной всегда были вместе. И на земле, и в воздухе. В те редкие часы, когда Таня летала без нее, она знала, что Зина ходит по аэродрому и скучает. Она и сама скучала, не видя милых взлохмаченных кудряшек, восторженных больших глаз, не слыша звонкого смеха. Каждый день они имели возможность с высоты птичьего полета видеть охваченный огнем город и стремительное наступление войск, двигающихся беспрерывным потоком по дорогам к Берлину. В свободные часы, усталые и довольные, они, обнявшись, шептались о новой жизни после войны, о новом счастье. Было бы все хорошо, если бы не эта мрачная мысль: почему судьба так жестоко поступила с ней.
Навстречу ей из палатки выбежала Зина. Таня не обратила особенного внимания на ее расстроенное лицо, но все же участливо спросила:
— Что с тобой, Зинок? Ты, верно, скучала без меня. Улыбнись, нам скоро лететь, — она ласково провела рукой по светлым волосам подруги.
— Я была в штабе. Сегодня утром не вернулся с задания капитан Фомин.
Таня вздрогнула.
Зина испуганно смотрела на ставшее в одно мгновение каменным лицо подруги, и, когда Таня, ослабевшая и беспомощная, уткнулась в ее плечо, она, впервые так остро испытывая чувство жалости, прижала к себе вздрагивающее тело подруги.
11
Осколок зенитного снаряда ударил по консоли крыла. Начала рваться обшивка. Истребитель все больше кренился на поврежденное крыло. Пытаясь удержать хотя бы еще немного самолет в горизонтальном положении, Михеев левой рукой сорвал потускневшую маленькую фотокарточку Кондика с приборной доски и сунул ее за борт куртки. Раскрыв замки привязных ремней, он открыл фонарь кабины и в тот момент, когда самолет лег на спину, вывалился из кабины. Захлебываясь воздухом, вертясь как волчок, Михеев рывком выдернул вытяжное кольцо парашюта и в ту же секунду повис на спасительных стропах. «Третий вынужденный прыжок за войну», — подумал Федор. Высота не более трехсот метров… Вовремя! Внизу немецкий аэродром. В воздухе он вынул пистолет, перезарядил его и впился глазами в землю. В стороне ухнул взрыв. Кажется, от удара взорвался его самолет. Федор приземлился на взрыхленную от бомб землю в одном-двух километрах от аэродрома. Кое-где виден был выжженный желтый кустарник, так и не успевший позеленеть в эту весну. Слышны звуки пулеметных очередей. До города тридцать-сорок километров. Аэродром рядом. Он знал его раньше. Не один раз они пролетали здесь, а сегодня блокировали, не давая взлететь немецким истребителям.