— Огонь!
Еще залп.
— Огонь!
И звуки выстрелов слились с голосами людей:
— Ура-а-а!
Потом из строя выходили гвардейцы и клялись и в будущем честно служить Родине, как они служили ей до сих пор.
Сияло голубое весеннее небо, свободное от пулеметной трескотни и падающих самолетов, и весна, победная весна, пропитанная запахами трав, ласкала разгоряченные лица победителей нежным ветерком. И долго еще не смолкали голоса. Наконец Губин скомандовал:
— На отдых!
Люди рассыпались по аэродрому, побежали к самолетам и, сорвав маскировочные сети, нежно смотрели на стальных птиц, притихших и успокоенных.
Опережая Астахова, маленькая пестрая птичка села на лопасть стального винта его машины, пропела какую-то сложную музыкальную фразу, встрепенулась и юркнула в зелень капонира. Астахов проводил ее глазами и одобрительно сказал вслух:
— Правильно! Жить — так с песнями.
Проходившая мимо девушка улыбнулась ему и проговорила:
— До чего же день хороший!
«Хороший день». Когда предстоял полет для поражения вражеских бомбардировщиков и небо при этом было безоблачно, а воздух чист и прозрачен, говорили: «Хороший день!» Когда нужно было перелететь линию фронта для штурмовых ударов с бреющего полета, перелететь так, чтобы на земле не успели повернуть стволы пулеметов, а небо в этот час было закрыто мохнатыми темными заплатами облаков и воздух был влажный, мутный, — говорили: «Хороший день!»
Если возвращались на аэродром без потерь, угробив несколько самолетов врага, говорили: «Хороший день!» И когда диктор внушительным басом отправлял в эфир: «Приказ Верховного Главнокомандующего…», — люди обнимали друг друга и говорили: «Хороший день»… Но тогда в эти простые слова вкладывалась только часть большого человеческого сердца; остальное, что было в сердце, отдавалось страшным дням, когда свежие потоки крови продолжали омывать землю, когда ежесекундно обрывалась чья-то жизнь, когда от чудовищных залпов дрожала земля, когда и в чистом небе таилась смерть…
Нет. Сегодняшний хороший день не похож ни на один прошлый. Его ждали, за него умирали, и он пришел. Он и должен быть таким: чистым, с весенними запахами, с бескрайним прозрачным небом, с зеленеющей землей, с пробуждающейся жизнью, — день Победы.
Астахов вдруг всем существом почувствовал, что его жизнь только еще начинается.
ЗА ПОЛЯРНЫМ КРУГОМ
1
Прибор, установленный в кабине пассажиров, показывает высоту четыре тысячи метров. Курс — север. Пока внизу проплывали темно-зеленые массивы таежных лесов, все казалось Николаю привычным, не волновало остротой перемены, но, когда на полпути лес как бы внезапно оборвался и под крылом самолета раскинулась бесконечная, пустынная равнина, тревожное чувство охватило Астахова.
— Так вот он — север!
Сотни километров — тундра, тундра, серая, безмолвная, таинственная, и даже яркие лучи полярного солнца не меняют мрачного однообразного пейзажа. Земля внизу кажется мертвой, неуютной, и не хотелось смотреть на нее, чужую, незнакомую, но Астахов смотрел, как бы пересиливая себя, чтобы привыкнуть к новой ожидающей его обстановке. Глухой голос соседа доносился словно бы издалека. Речь медлительна, но в словах спокойствие, уверенность и убежденность.
— Местами будет снег, затем море, плавающие льды. Если бы не ветры, они не так скоро начали бы плавать. Странно, не правда ли? Конец июня.
На минуту Николай закрыл глаза и в воображении своем представил другую землю, над которой летал много лет, родную, близкую, привычную: на пестрой, изрезанной плоскости разбросанные села, квадраты лесов. Вон там, в стороне, глубокий овраг, а рядом крестьянские домики, водоем, дымы множества костров… Он так ясно представил себе все это, что тут же открыл глаза. Нет, земля пустынна: ни домов, ни деревьев. Озера, сопки, холодный камень, голая тундра. А вот и снег стелется, как дым, где-то в низинах, потемневший от солнца. Растает ли?
— Растает, — словно бы угадывая мысли Астахова, говорит сосед. — С июлем трудно бороться даже Арктике. Ненадолго, но растает. Еще цветы увидишь. Среди камней, на вечно мерзлой почве, но цветы самые настоящие.
Николай глядел на землю и не видел ее. Не думал он, что мысли могут быть такими тяжелыми, цепкими, а настроение отвратительным. Пытаясь успокоиться, он взглянул в небо: ясное, голубое, прозрачное, но и оно здесь кажется чужим и мертвым, как земля. Плохо доходил до сознания и смысл слов попутчика. Сосед, плотно придвинувшись к Астахову, продолжал что-то рассказывать о севере. Николай посмотрел на его оживленное лицо. Настроение соседа ему непонятно. Что хорошего в ветре, несущемся со скоростью тридцать метров в секунду, в пурге и снежных заносах? Может быть, и красива по-своему природа Крайнего Севера и великолепны его сияния в полярные ночи, но сейчас Астахову не хотелось ни видеть, ни слышать. Не хотелось и думать. Успокоение не приходило. То, что он летит на север, — не туристский поход, не прогулка. Здесь ему нужно будет жить и работать много месяцев, может быть лет. Во рту было горько от табака, но он продолжал курить, стряхивая пепел в пустую консервную банку. Четыре тысячи метров. На высоте спокойно, внизу, может быть, тот ветер, о котором говорил старый полярник. Трудно в это поверить, еще труднее почувствовать: так спокоен воздух в полярном небе. Все кажется неподвижным, холодным, только моторы гудят, не меняя режима работы, да слегка дрожат концы крыльев. Астахов глядит туда, где небо сливается с тундрой. Вид резко очерченного горизонта несколько успокаивает его.