«Пройдет, — успокаивал себя Николай. — И здесь люди. Они испытали этот острый момент, перешагнули незримую границу и привыкли, судя по настроению соседа».
Попутчик Николая умолк, вобрал голову в плечи и закрыл глаза. А он, Астахов, не мог сейчас вот так же дремать и не думать о прошлом. Оно в памяти. Давно ли кончилась война?! И полной жизнью и счастьем дышала земля, воздух. Обновилась весенней свежестью природа, и столько было радости в сердце человека, прошедшего через войну и ненависть. Хотелось спокойствия и отдыха тогда, в первые дни… только в первые. Многие уехали по домам: одни по собственному желанию, у других желания не спрашивали. Уйти из армии, бросить летать. Этого Астахов сделать не мог и не хотел. Да ему, старому фронтовику и зрелому летчику, такого предложения и не делали. Было другое. Учиться. Год. Стать полноценным командиром. Сначала он думал, что мир может прекрасно обойтись без армий. Человечество, казалось, научено горьким опытом. Не повторятся кровавые годы, бессмысленно и думать об этом. Может быть, поэтому он радовался, провожая взглядами уходившие на восток поющие эшелоны с демобилизованными солдатами. Не о темных суровых военных ночах пели люди в потрепанных фронтовых шинелях: пели о любви, о свадьбах, о счастливых встречах. Ехали строить, восстанавливать и жить, жить… Вид разрушенных городов, сожженных сел пробуждал острое желание сделать их лучше прежнего, красивее. Закономерно, неизбежно! Перегоняя истребители к центру России, Астахов мысленно прощался с ними, чувствуя легкую тревогу за свою судьбу, за свое будущее, новое, еще не известное. Спокойная жизнь? Отдых? Он отдыхал месяц, шатаясь по улицам немецкого города, и ему осточертел такой отдых. Потом родная земля. И там месяц жизни без забот и волнений. Тогда он и Широков, его старый фронтовой друг, подумали: хватит! Надоело. Такая жизнь не для них. Наивными стали казаться мысли, что в армиях нет нужды. Не так просто решаются вопросы войны и мира. Война окончилась, но мир не устроен или устроен не так, не прочно. Именно тогда, во время ничегонеделания, может быть, впервые в жизни они так глубоко думали, читали, спорили о сущности жизни. Фашизм был, его нужно было уничтожить. Это было нелегко сделать, но это было сделано. Но разве конец борьбы? Разве все население земного шара руководствуется только верой в мощь и силу человеческого разума? Разве все люди стремятся к обществу, при котором будут установлены простые и разумные человеческие отношения? Нет, различные идеологии остались, непримиримые, враждебные и, очевидно, не через все испытания прошли люди на пути к миру. С таким трудом и жертвами завоеванное берегут. Тогда у Николая возникла мысль: не много он еще знает. Слишком резко изменилась жизнь, и это закономерно. Последний месяц отдыха был без забот, это верно, но не без волнений. Астахов не мог представить себя в роли созерцателя, и если он много думал, размышлял, то это просто свойство человеческой натуры и, кроме того, уж очень неопределенной была тогда у него жизнь. Друзья узнали, что на подмосковных аэродромах летают реактивные истребители, и как когда-то душа их рвалась в воздух, так и теперь, с неменьшей силой они начали стремиться к тому новому, почти невероятному, что создано человеческими руками. Вспоминали Губина, своего командира. Он ушел в академию. С ним они простились еще там, в Германии. Только тогда они по-настоящему поняли, что война окончилась, когда простились с ним. Добраться бы до Москвы, до отдела кадров. Их полк расформировали, и они пока «не при месте», но в кадрах армии, это они знали наверняка.