Наконец Москва! Еще несколько дней, несколько встреч с боевыми друзьями и их развели: Широкова направили в полк, Астахова — на курсы. Сначала такая перспектива его не радовала. Сесть за стол, за книгу и год слушать лекции о тактике воздушных боев, о той тактике, которую он сам создавал все годы войны. А Губин? Его он видел дважды в общежитии академии. Губин учился упорно, настойчиво и среди книг был больше похож на студента, чем на боевого командира. История войн, математические выводы, тактика… Встречи с командиром заставили Николая утвердиться в решении: учиться. Было желание съездить в родной город, где прошла юность, где он учился жить и летать, где любил когда-то, но ехать туда почему-то показалось неразумным, по крайней мере в те дни: он знал, что Таня и Фомин там, они нашли друг друга. Сейчас-то Николай думает об этом иначе. Ну что ж, и это закономерно. В своих чувствах к Тане Астахов словно переродился. Где грань между любовью и дружбой? Когда-то он любил Таню, за годы войны видел ее однажды, и та встреча вызвала в нем скорее сочувствие, чем огорчение. Его юношеская любовь к Тане не переросла в обиду. Таня полюбила Фомина, его самого большого друга и учителя, и ее новое большое чувство оправдано и жизнью и обстоятельствами. В воспоминаниях он возвращался к той поре жизни, когда ухаживал за Таней. Сейчас прежний Астахов казался ему слишком юным и наивным. И все же почти все годы войны Таня была для него единственная женщина, о которой он постоянно думал. И теперь он думает о ней, вспоминает, но уже не сердцем. Любви нет, но дружба осталась, и она будет всегда, всю жизнь. Когда все станет прочно на свои места, они встретятся как добрые друзья, с прежним доверием друг к другу. Астахов не настраивал себя на философский лад. В конце концов жизнь проще, хотя и не во всякое время он думал так.
Перед отъездом на курсы Николай писал своему другу Федору Михееву. Федор прямо с фронта попал на один из авиационных заводов летчиком-испытателем.
«…Нисколько не удивился узнав, что ты по-прежнему решительный, отчаянный человек. Рад, что ты попал в число избранных. Испытатель! Сильно звучит! Еще сильнее смысл этого слова. Для тебя всегда было все ясно, все естественно и определенно. Такой ты для себя и для людей. Такой был и я. Был. Не тревожься. Во мне немногое изменилось. Просто не могу найти себе прочного пристанища. Год учебы. Нужно ли это мне сейчас? Все чаще думаю, что да, нужно, хотя душа рвется к большому, настоящему делу. Очевидно, годы войны изменили наши наклонности и навсегда отобрали желание покоя. Не хочешь ли спросить о Тане? Она с Фоминым. Это серьезно. Ты ее знаешь. Хуже всего, что она, Таня, так долго скрывала от меня свою любовь к нашему общему другу. Зачем? Мне это непонятно, но думаю, что не только она в этом виновата.
Друзья рассыпались по свету. Прошлого не стало, есть будущее, но как свежо все в памяти! Не думал я, что так тревожно будет на сердце. Мне казалось, что, вернувшись с фронта, на каждом шагу буду видеть счастье, мир и спокойствие. Нет, не мещанские у меня замашки! Я не хочу ни спокойствия, ни тишины, и рад этому. Люди заняты, как в войну. Мы их мало видели раньше, но и того, что видели, достаточно, чтобы понять: человек тот же. В войну он не жалел себя для победы и сейчас торопится наладить жизнь. Как было? Нет. Лучше! И я хочу того же. Летать! Не раз задавал себе вопрос: где? зачем? Мне говорят: учиться. Я того же мнения. А что дальше? Не о новой войне я мечтаю (даже дико подумать об этом) и не о мести за погибших товарищей. Мечтаю о другом, большом и значительном. Пока не могу дать себе ясного отчета в своих желаниях. Еду на курсы, а там видно будет. Легкого для себя искать не буду. Отвечай. Обнимаю.
Порой дни учебы были похожи на фронтовые будни: ни часа покоя, ни минуты лишнего сна. Может быть, поэтому Астахов быстрее, чем думал, вошел в новую для него жизнь, в среду по-новому деловых людей. Его упорства хватило быстро восстановить в памяти физику, механику. И даже не в тактике дело. Он это понял, к счастью, своевременно. Жизнь продолжается, будущее стало почти ясным и, во всяком случае, не тревожило, как прежде. Переучились на новых реактивных истребителях. Скорости звука. Астахов сожалел, что не было их на фронте. Тогда такая «ракета» одна могла бы сделать больше, чем два десятка обычных истребителей. Снаряд только одной пушки, установленной на новом самолете, мог сбить многотонную массу бомбардировщика, а пушек на истребителе — не одна. Возросшие, немыслимые ранее скорости, высота, маневр… Почти все полеты в стратосфере, о которой раньше летчики имели только теоретическое представление. Каждый раз Астахов испытывал чисто физическое удовлетворение, когда на взлете его тело прижимало к сиденью от стремительного нарастания скорости. Новый самолет давал почти неограниченные возможности в руки смелого и решительного летчика, но он требовал большой физической выносливости, закалки. Летчики прекрасно понимали, что на этом техника не остановится, что год-два — и скорости еще возрастут, и высота тоже, и человек должен быть сильнее. Эта мысль заставляла следить за собой, как в юности пробовать крепость мышц, тренировать сердце. В свободные дни отдыхали на Волге. Маленький город на огромной реке был красив, уютен. Ходили рыбачить, купаться или просто смотреть на медленно ползущие баржи и сверкающие огнями теплоходы. Хуже было зимой. Тогда дни отдыха казались длиннее занятых недель.