Конец учебы. Снова Москва, и вот он летит на север, туда, куда, по существу, пожелал сам…
Что это? Если смотреть сверху на льдину, которая своей боковиной не отражает солнечного спектра, она обычна: пластина, как светлая заплата на темной, слегка волнистой поверхности воды. Но рядом льдина изумительной расцветки: ярко-голубая, местами чуть розоватая. Цвет переливался на глазах, и видна не плоскость, а массивная толщина цветастой глыбы. Николай вспомнил, как в детстве к нарисованным буквам подкрашивал оттенки. Буквы тонкие, а оттенки втрое больше. Вот они, летние льды полярных вод. Много их плавает, но с большой высоты они кажутся неподвижными, как и море, как все кругом. Кое-где на льдинах темные пятна. Откуда они? Может быть, солнце выжгло?
— Друг, посмотри: что за чернота?
Сосед открыл глаза, равнодушно глянул вниз.
— Тюлени. Ближе к берегу будут медведи, но с высоты их не увидишь. Тюлени хорошо видны. Загорают. Любят, лентяи, солнышко.
Астахов наблюдал за морем, не понимая, почему тюлени лентяи. Скоро ли берег? Он взглянул на часы. Вечер. Около десяти часов. Он вдруг подумал: как в сказке. Ослепительно яркое солнце врывалось в окно самолета, рассыпало светлые лучи по морю, окрашивало льды цветами радуги, заливало небо голубизной, и все это радовало, веселило. Там, на родине, таким ярким оно могло быть только по утрам, хорошим летним утрам. Впереди по курсу самолета показалась земля, и вместе с ней рваные облака внизу. Как льдины на море, они прикрывали заплатами землю, все более уплотняясь. Не верилось, что окружающая красота померкнет вдруг. Еще несколько минут полета — и крылья окунулись в сырую мглу. Сквозь запотевшее стекло были видны мутные очертания влажных плоскостей самолета. На кромке их появилась тонкая полоска льда. Винты моторов взревели, сбрасывая с лопастей лед. Все стало мрачным, тревожным. Ни одного проблеска.
— Знакомая картина, настоящая, северная. Внизу то же самое.
— Что-то быстро очень…
— Циклоны здесь врываются без стука. Сейчас экипажу жарко. Смотри в оба.
— А метеорология? Экипаж знал ведь о тумане в этом районе?
Астахову самому вопрос показался наивным.
— Ерунда. Неуправляемые элементы. В одном им надо отдать справедливость: фронтовые разделы в Арктике их не обманывают, и силу ветра подскажут, и направление, а вот туманы и перепады давления для них в большинстве случаев темная штука. Путают. Кто знал, что в облаках будет такое обледенение? А ведь знать надо. Стихийно в природе ничего не возникает. У наших метеорологов не хватает местного опыта, да и творческого подхода к делу нет.
Невольно у Астахова мелькнула мысль: не в большом почете метеорологи на Большой земле у летчиков, а здесь, в Арктике, тем более.
— Я могу согласиться, что наука пока не совершенная…
— Это нежно выражаясь. Местные старики за сутки вперед не только подскажут начало пурги, но и ее конец.
— И туманы тоже?
— Если бы они плавали в море, то и туманы тоже. Смотри, что делается…
Самолет вошел в плотную моросящую облачность так внезапно, что всякое понятие о закономерности такого явления стало как бы несуществующим, хотя, конечно, наука и знает причины возникновения столь разительных перемен. Астахову было известно, что подобного рода облачность и туманы обычно распространяются на большие площади. Посадка самолета в таких условиях может производиться при отсутствии видимости не только естественного горизонта, но и земли. Опасность при этом велика. Он подумал об экипаже. Сильные летчики. Пока самолет летел в хорошей погоде, Николай не менял своего мнения о работе на транспортных самолетах: спокойная, сравнительно тихая профессия, можно летать до седой бороды. Сейчас он думал иначе. Чертовски трудно летать в таких условиях. На истребителе будет еще сложнее. Ему захотелось узнать, каким методом заходят гражданские летчики на посадку при плохой погоде. Николай встал, приоткрыл дверь в кабину летчиков и взглянул издали на приборы. Самолет снижался. Радиолокационные и приводные станции выводили тяжелую машину на посадочный курс. Приборы и только приборы. Астахов мельком поглядывал на первого летчика: спокойное сосредоточенное выражение лица. Николай протиснулся между штурманом и радистом и нагнулся к лицу командира экипажа, с которым успел познакомиться еще до вылета.