Коряги царапали колени, но девица упорно семенила на четвереньках, дико озираясь, пока не уткнулась в белые кроссовки – Мирон стоял, как ни в чём не бывало, и посмеивался:
– Настала пора откровений. Признавайся, ты делала от меня аборт? Мы же больше года трахаемся, по-любому делала.
– Да, и не один.
– Сколько? – Мирон вынул из-за пазухи монтировку. – Отвечай, сука!
– Немного. Всего три.
– Всего? Ты – бессердечная садистка! Расчётливая убийца, убийца детей, убийца наших детей!
– Не детей, а зародышей, головастиков без мозгов.
– Сама ты без мозгов! Какая жесть… Перемолола невинных в мясорубке и живёшь спокойно? Принимай возмездие. За каждого нерождённого младенца поплатишься сломанной костью. Это лёгкое наказание. Выбирай. Какую кость сломать первой?
– Помогите! – снова донёсся вой из нескольких голосов, сливающихся в один, Машкин.
Не помня себя от злобы и ненависти, побежала, обдирая плащ о колючки акации и подпрыгивая, подобно мерзкому насекомому. Поскользнулась в багровой липкой луже и кубарем скатилась в овраг, смердящий падалью.
– А ты знаешь, что жук-могильщик пожирает своих детей? – Мирон невозмутимо вытирал кроссовки. – Леопардовая игуана тоже. Ты, конечно, вылитый жук-могильщик. Уж никак не леопард, – расхохотался и швырнул окровавленной салфеткой. – Ой, что это? Не нравится кровь? Нашим детям тоже не нравилась. Покажи фоточки. Много селфи наснимала? – вырвал сумку, извлёк айфон, словно улику, и сунул экран в лицо – месиво из человеческих эмбрионов пялилось на Машку.
– А-а-а! Скотина! Подонок! Не хочу! – заслонилась рукавом.
– Они тоже не хотели. Сколько душ загубила в итоге?
– Не помню, – прошипела Биденко.
– Пятнадцать! Их было пятнадцать.
Призрачный судья растворился вместе с мобильником.
– Мои фоточки! Вся моя жизнь! Верни айфон! – вскарабкалась по жирной земляной насыпи, всхлипывая и цепляясь за крапиву. – Ты же сам его подарил. Подарки не отдарки. Жмот! Жаба задавила, да?
Лягушки заквакали вразнобой в стеблях пушицы – Машка не заметила, как оказалась у озера.
Вечерело. Солнце бултыхнулось в тёмную воду – сияющие круги покатили к берегам, зажигая маленькие фонарики на кувшинках.
В нежно-сиреневом небе проступила ясная полная луна в кружевном ореоле.
«Ква-а-а, у-а-а», – раздавалось всё ближе и ближе.
Фонарики отделились от лепестков и полетели: порхали с цветка на цветок, касались звенящих метёлок осоки, водили хороводы.
Мерцающие звёзды заворожённо смотрели в зеркало.
«У-а-а, ма-а-а», – раздалось совсем рядом.
Пятнадцать малышей держали свечи в руках: мальчики и девочки с голубыми глазами и золотыми кудрями. Самому старшему было не больше семи.
– Ма, – сказал он, – дай нам имена. Как мы можем Богу преставиться, если нас никак не зовут?
– Не могу, вас слишком много, – Биденко села на траву.
– Дай имена хотя бы троим, – взмолился мальчик.
– Я устала, отстаньте, хочу отдохнуть, – легла и потянулась.
Зевнула раз, потом второй, потом ещё и ещё, всё больше и шире распахивая рот, пока не смогла закрыть – из лесного бассейна выбрались жабы, облепляя со всех сторон и превращая Машку в надутый бородавчатый пузырь, залезли в горло и удавили.
– Отдыхай, почивай, от тебя отрекаемся, – блуждающие огни рассыпались салютом. – Прощай, головастик, прощай навсегда.
Глава 11
Андрей сделал то, что приходилось делать много раз, и за что он себя ненавидел: взял лопату и вырыл яму.
Затем сделал то, чем гордился: трижды плюнул на снаряжение. Не метафорически, как раньше, а буквально.
«Всё моё ношу с собой, так надёжнее. По хрен, что палево. Сгорел сарай – гори и хата», – достал свёрток, развернул, проверил каждую деталь – погнутостей, ржавчины и грязи не обнаружил. Почистил ствол, затвор, магазин, смазал ветошью, прикрутил оптику, сунул в рюкзак, почистил ствол поменьше, смазал, зарядил и застегнул кобуру на груди.