Дома выпускали струйки дыма и вздрагивали.
Чешский хрусталь позванивал в недрах серванта.
Трещина на экране потёртого «Самсунга» вспыхивала и угасала: кто-то настойчиво пытался дозвониться с неизвестного номера.
Есения традиционно поставила телефон на беззвучный, кинула на диван и забыла.
Соловьи упоительно пели в кустах сирени.
Лунный свет сочился сквозь сетку вылинявшей бежевой тюли.
Фата раскачивалась на старинном трюмо.
Единственные фамильные драгоценности – нитка жемчуга и серёжки – торжественно мерцали в полумраке.
Стрелка настенных часов подобралась к четырём.
Деревянные полы поскрипывали – девушка топталась у зеркала, втыкая шпильки в тугой белокурый пучок волос.
– Сколько можно повторять? Не свисти в хате – беду накличешь! – заорала баба Марфа за окном.
– Я и не думала свистеть! – удивилась Есения.
– Да? А кто же тогда? – возмутилась Марфа Васильевна.
– Не знаю. Ничего не слышу, – невеста зажала уши руками, ощутив дикий приступ мигрени. Голову стянуло обручем. Все звуки слились в протяжный пронзительный писк и разом затихли.
В это же мгновение что-то тяжёлое рухнуло на крышу, потолочные балки прогнулись, и посыпалась побелка.
Ставни с треском захлопнулись – свеча на дубовом столе погасла.
Кукушка вылезла из дыры, дёрнулась и застряла, едва раскрыв клюв.
Время остановилось.
Есения выбежала на крыльцо босиком и в подвенечном платье:
– Бабушка, ты где? О, боже! Что случилось?
Обломки метеоритов безжалостно прошили черепицу, врезались в огород, раскурочили яблоню и повалили забор. У бани зияла воронка.
Баба Марфа стояла посреди двора в одной ночной сорочке, гремела тазами, остервенело выкручивала бельё и развешивала на серых верёвках:
– Что случилось? Соседка удавилась! Звёзды осыпаются – могильные огни загораются. Сколько звёзд упало – столько душ пропало. Ставни затворились – мертвецы пробудились. Крышку гроба не забивай, кто покойник – угадай.
Есения спустилась по ветхим ступеням, преодолевая тошноту, и приблизилась к знахарке. Их разделяла мокрая простыня.
– Ба, ты чего? Какой покойник? Я замуж выхожу. Где мои туфли?
– Машка туфли украла, постель твою замарала. Во грязища! Глянь! Отстирать не могу! – силуэт согнулся пополам, словно от внезапной боли.
Тошнота усиливалась.
Коричневая жижа стекала с полотна.
Девушка отпрянула:
– Так это же дерьмо!
– А я про что? – силуэт выпрямился и придвинулся ближе. – Нечего по говну слёзы лить! В людях не разбираешься. Учись, внучка, учись! Знаки дурные читай, солью порог посыпай.
Силуэт закашлялся.
Вонючая завеса оборвалась – баба Марфа, связанная тряпками по рукам и ногам, выплёвывала землю и пристально смотрела на Есению монетками вместо глаз. Смахнула червя со щеки и понизила голос:
– В лес поскорее иди, чёрного волка найди. Открой глаза, Сенюшка! Очнись, наконец!
Есения закричала и проснулась.
Мобильный подпрыгивал на облезлой тумбочке в обшарпанной комнате общежития номер семь города Зарянска: поднял тревогу на рассвете, на полчаса раньше садюги-будильника. Трещина поперёк экрана вспыхивала и гасла. Таблетка аспирина лежала там же, наизготове у графина. Голова раскалывалась который день по непонятным причинам. Ни гриппа, ни давления, ни месячных – явная бесовщина.
Свадебное платье в прозрачной упаковке, купленное на последние деньги в салоне «Дива», переливалось в лучах майского солнца на круглом столе. Туфли найти не удалось: то дорого, то ширпотреб. Все магазины райцентра обежала.
Девушка поправила волосы, будто извинялась за всклокоченный вид, потёрла лоб и тыкнула в кружок «Ответить»:
– Да, Леночка, привет! Мне кошмар приснился. Надо же… Как наяву. Спасибо, что разбудила. Что-то стряслось?
– Стряслось – не то слово! – Лена Кошкина, подруга детства, тараторила быстрее обычного, спотыкалась и запиналась. – Тряхануло основательно. Полсела перекосило от праведного гнева, остальные ползают, сплетни собирают. Чем ещё в Рубежном заниматься? Мирон… Твой жених. Он…