– Ты достал, мудак! – схватил за грудки и встряхнул. – Мало в табло получил? Добавить?
– Не надо добавлять, – покорился Чернов. – Я всё понял. Вы – вожак, а я – какашка. Не вопрос, согласен, но какашка не из вашей стаи, так что сбавьте командный тон! Явится по вашу душу волчий взвод, ими и командуйте, если не зассыте.
– Куда явится? Из Рубежного нет выхода. Сам сказал. Зачем же демонам соваться? Они ж не камикадзе.
– Действительно, сказал. Но они-то не в курсе наших секретов! Сгинут во мраке так же, как и вы, – приблизился, сморщивая перебитую переносицу, и прошептал: – Зря сюда припёрлись. Предупреждала баба Марфа – не послушали. Надо было убираться подобру-поздорову, но у вас же любовь!
– Да, любовь. Тебе-то что? Завидно?
– Не очень. Вряд ли найдётся дурак, который вам позавидует. Не жилец вы, Андрей Алексеевич, не жилец!
Андрей осознал, что бродит кругами, и остановился посреди лужайки.
Звёзды рассыпались шатром. Блуждающие огни загорелись в камышах.
Мирон подмигнул, позванивая массивным патронташем:
– Даже не пытайтесь. Из леса в полнолуние не выбраться. А ружьишко отдайте. Вам лишний груз ни к чему. Пули для него особые нужны, серебряные. Вот эти, – продемонстрировал блестящий шарик. – Кладовик серёжки и крестики подгоняет, я переплавляю, пыжи нарезаю, патроны закатываю. Заняться-то на досуге нечем. У нас в селе две забавы – девок драть да упырей мочить. Я же не просто так по буеракам околачиваюсь: нежить выслеживаю, смердяков загоняю. Пулю в лоб пущу – и привет Сатане! – людям польза, мне веселуха.
– Молодец, загоняй дальше, – свернул к ручью, но снова оказался у озера.
Мирон преградил путь:
– Смердяки – то ладно, с ними всё понятно. Но знаете, кто раздражает больше всего? Оборотни! Я давно охочусь на вашего брата, все повадки изучил. Вечно бродите, воете, муками совести терзаетесь и других терзаете. Любовная любовь, всякая хрень, депрессуха. От вас, собак бешеных, никакой пользы, сплошные проблемы. Душный вы, Андрей Алексеевич! Но не волнуйтесь! Мучениям конец! Я припас для вас кое-что, – полоснул ножом по горлу и воткнул по рукоять в сердце.
Андрей зажал фонтанчик, согнулся и покачнулся. Смутные очертания прибрежной поросли внезапно стали яркими и чёткими: он рассмотрел каждую кисточку осоки, каждую росинку на белокрыльниках, услышал, как плещется мелкая рыбёха у кувшинок, учуял запах дичи и аромат незабудок, которые с трепетом собирал для Есении, но вонь механика Чернова не мог распознать.
– Падай, сука, падай! Что стоишь? На колени! – визжал Мирон. – Ты не будешь со мной одну землю топтать! Не будешь одну жену целовать! Ты её не достоин, понял? Не достоин! Ты отдал приказ! Ты родителей Сени убил!
Лунная дорожка протянулась по пурпурному вереску. Крупный фонарик отделился от камышей и полетел – женщина в сияющем ореоле парила над заливным лугом, приближаясь к Андрею. Бледное восковое лицо шевелило губами-лучиками: «От чахотки, от сухотки, от чёрного глаза, от всякой проказы, от порчи, от корчи, от хворобы волчьей! Для врагов невиди́м, для заразы невредим! Делай, что хочешь, только внучку не бросай».
– Не брошу, – прохрипел Андрей.
– Что ты тявкаешь? Повтори!
– Показания не сходятся, – выпрямился, размазывая кровь по куртке. – Ты не видел меня у маршрутки и, тем более, не мог выследить, потому что на мне защитный оберег от врагов, а ты – мой враг. Значит, по форме тоже не докладывал и из села не уходил. Не получилось бы при всём желании: выходы закрыты для всех, и ты – не исключение. Повадки оборотней хорошо изучил и должен знать, что нюх звериный никогда не подводит: твой духан за километр бы уловил, а ты ничем не пахнешь. Значит, нет тебя. Значит, нож в сердце не втыкал, и падать я не буду.
Андрей засмеялся, повернулся спиной к ошалевшему Мирону и пошёл задом наперёд, хлопая в ладоши: «Блудень славно пошутил, путник шутку оценил. В прятки больше не играй, хлебом-солью привечай!»