– Ну, надо же! Оказывается, полезно прятать камень за пазухой, – попытался улыбнуться, сцепив зубы, застонал от диких спазмов в теле, уткнулся в землю и вытер слёзы. – Никогда не стать мне человеком. Заведомо провальное задание. Кого-то спасаю, кого-то жизни лишаю. Неужели не бывает по-другому? Проклятая преисподняя! Злодеи тоже когда-то были детьми.
– Тяжело, да? – потерчонок засмеялся. – Гасить по одному – нормально, в порядке вещей, а скопом – совесть не позволяет?
– Так точно, я – солдат, а не палач.
– Помнишь, как солью преграду насыпа́л? Воинов кликал на защиту. Надеялся, что нежить прогонят. Так вот, ты и есть тот воин, кто должен уберечь от нашествия. Не ты призвал, а тебя жители перекрестия призвали, ты – последний рубеж, который людоеды не пройдут.
– Хорошо, – Андрей поднялся, превозмогая боль, и нащупал галыш в нагрудном кармане. Кожа на пальцах треснула и покрылась шерстью, в глазах заплясали алые огоньки. – Спасибо тебе за всё, Илья! Даст Бог, свидимся на том или этом свете, – замахнулся что есть мочи и швырнул гранит в озеро.
Судорога скрутила лютой хваткой – протяжный вой пронизал сырой хвойный воздух. Хищники в зарослях подхватили зов вожака.
Разбуженные цапли взмыли в небо, закрывая луну.
Жабы переполошились и истошно заорали.
Трясина угрожающе чавкнула, пузырясь и источая зловонные газы.
Демоны похватали автоматы и принялись палить без разбора по невидимому врагу, но затворы выдавали осечку за осечкой.
Вода вздыбилась огромной волной, выпячивая синюшный живот болотной твари. Водоросли восстали со дна, выворачивая грязные внутренности, вываливая рыбьи кости, человеческие черепа и вековой мусор. Баламутень вырос бесформенной кучей, вращая залепленными илом глазами: «Кто… Потревожил… Меня… Всех… Утоплю!» Бурая жижа хлынула на берег, разбрызгивая пиявок и змей. Спутанные языки дряхлых рыбацких сетей высунулись из омута и слизали оборотней.
Глава 17
Есения пробиралась по тёмной кухне, наступая на осколки разбитой посуды. Половицы скрипели, склянки на полках подрагивали, сундук постукивал крышкой, из каждого закутка раздавались шорохи. Кто-то возился в погребе: передвигал ящики, бултыхал бочками, гремел вёдрами.
Приглушённые голоса перешёптывались в комнате.
– Дура, ой, дура! – причитала баба Марфа. – На кой ляд в хату сунулась? Говорила же не возвращаться! Зачем припхалась? Землю топтать надоело? Мне овец на заклание не надобно, сама бы справилась! Всего-то делов – за верёвку покрепче ухватиться да на небо смотреть, чтобы пастень в тайник не уволок. Слышь, как разошёлся? Под фундаментом ворочается, порядок наводит. И соколик залётный тоже удружил, амулет прихватил, а дыру рубить не стал. Просила по-человечески. Так нет же! Просьбу не уважил. Логику ему подавай, объясняйся, растолковывай! Что вы за люди такие? Гордые, своенравные, в голову что-то втемяшите, ничем не проймёшь: ни угрозами, ни жалобами, ни приворотом. Сам дьявол не разберёт, из какого теста нынче молодёжь слеплена.
– Бабушка, ты жива? – Есения с сомнением шагнула в спальню и споткнулась о кочергу.
Лунный свет сочился сквозь пробоину в потолке и треснувшие ставни.
Под окном сидела перепуганная Ильинична в шлёпках набекрень, придерживала культю, невнятно бормотала и тяжко вздыхала.
– Жива покуда, – ведьма свесилась с кровати и чертила знаки угольком на деревянном каркасе. – И ты бы ещё пожила, если б с Андрюшей не рассталась. Теперича поздно горевать. Заварила кашу, придётся расхлёбывать. Неизвестно, кого дядька в жертву выберет. Ну, ничего, мы ему подсобим.
– Я хотела, как лучше…
– Хотелки, болелки – всё пустое! Проку ноль. Напрасно парня обвинила. Не убивал он невинных. Поломала судьбу и себе, и ему.
– Но как же? Я думала…
– Что каждый вояка с оружием в руках – Смертонос собственной персоной? Смертонос – бездушная железка с мозгом ящерицы, никого не жалеет, не терзается виной, не влюбляется, выполняет приказы и отправляется на свалку истории, на этом всё.
– Но Андрей… – девушка присела на край постели.
– Полюбил тебя искренне, а я, глупая, не сразу заметила, чувства светлые ворожбой замарала. Очерствела за долгие годы якшания с нечистью.