– Не говори так! Ты добрая!
– Да, когда сплю зубами к стенке, – Марфа усмехнулась. – Не всё ты знаешь про хранильное ремесло. Пришла пора поведать правду. Чтобы хворь исцелить, надо цену достойную заплатить. Одного лечим, другого калечим. С одного морок снимаем, на другого насылаем. Иначе магия не работает. Нет чёрной и белой магии, она всегда одинаковая, суровая и жестокая, подчиняется закону равновесия сил в природе. Нарушил равновесие – откупись. На хранильнице тяжкое бремя выбора лежит: кого на этом свете оставить, кого на тот отправить, кого одарить, кого удавить.
Дверца погреба с грохотом откинулась, что-то увесистое полезло наверх по трухлявой приставной лестнице.
Ильинична замерла и побагровела.
«Что, Клавушка, страшно? – колдунья начертила на досках жирную оградительную линию со стрелкой, указывающей на непрошенную гостью. – Полинке тоже было страшно в озере тонуть. За сыночка твоего, сифилитика, голубка пострадала. Баламутень снадобье выплюнул, избавили Митюню от сухотки, лишь бы ты заткнулась и не гавкала, почём зря. Так где же благодарность? Как проклинала наш род, так и проклинаешь, людей на бунты подстрекаешь, никак не уймёшься. Божилась на вилы поднять? Давай, валяй! Вот я перед тобой парализованная! Чего притихла? Смелости поубавилось? То-то же! Настал час расплаты. Поделом тебе, кикимора!»
Монетки звенели, приближаясь к комнате.
«Заберись с обувкой под одеяло, накройся и ни звука, ясно? Быстрее! – приказала внучке, перевернулась на бок и обратилась к тени, заслонившей проём: – Милости просим, хозяин сердечный! Откуп прими справедливый и вечный!»
Тень переместилась к трюмо, продолжая звенеть рубликами и копейками. Груда смоляного праха отразилась в зеркале.
«Пепел к пеплу, сажа к саже!» – крикнула ведьма и кинула уголь в матрону.
Пастень зыркнул огненным взором, метнулся к окну, навалился на добычу всклокоченными лапами, доверху засыпал горло золой, налепил монетки на глаза и потащил в подземный схрон.
Звон удалялся, пока не утих, створка захлопнулась, и все шорохи прекратились.
Дом отряхнулся от наваждения, ставни распахнулись настежь, повеяло свежестью.
Пышная сирень приветственно качнулась.
Внезапно во дворе раздался шум и замелькали факелы.
Марфа выпростала затёкшие ноги и похлопала по коленям:
– Ох, ни минуты покоя! Не понос, так золотуха! Давай, Есенюшка, растопи печь, поставь чайник.
– Дядька ушёл?
– Конечно, ушёл, и мне пора прогуляться, воздухом подышать, мусор повыметать. Давно не прибиралась.
Вооружилась метлой и поковыляла на крыльцо.
Озлобленные селянки столпились у ступеней.
Атакой верховодила Матвеевна, изрядно подпитая дама в шалях:
– О! Гляньте-ка, что творится! Бесовская рожа нарисовалась! К народу наконец-то выйти соизволила! А где хлеб-соль? Где красная дорожка?
Бабы завопили, как по команде:
– Отдавай Ильиничну! Вертай назад!
– Спалим хату к чертям собачьим!
– Разнесём логово к едрене фене!
– Разберём по кирпичикам!
– Вызволим Клавоньку!
– Отдавай, а не то башку открутим!
– Спалим вместе с хатой!
– Что зыришь? Побойся Бога!
– Бога, пожалуй, и побоюсь, а вас нет! Будет вам красная дорожка! – Марфа подняла клубы пыли: – Моем, кроем, выметаем, должников плясать заставим!
– Э! Что она бормочет?
– Никак Сатану призывает?
– Порчу наводит!
– Чего ждёте, дуры? Жгите! – Матвеевна замахнулась факелом, и в то же мгновение вспыхнула синим пламенем, волосы предательски зашипели: – А-а-а! Помогите!
Кумушки пытались потушить пожар, но загорались, будто стога сена на ветру, падали и катались по траве.
Менее заинтересованные личности пустились наутёк.
Едкий дым стелился до забора. Косынки и халаты весело полыхали. Воняло жареным мясом.