Один раз я сам останавливал его руку, и он чуть не пошёл на меня с топором. Глаза у него были цвета снега. Единственное, чего удалось от него добиться, какое-то невразумительное «так надо». Кому так надо? Зачем так надо? Так надо. Повторно я в том убедился практически через несколько дней, когда на лесной делянке из-за мороза у меня не завёлся двигатель. Проблема была пустяшной. Достаточно было намотать на палку ветошь, опустить в бензобак, а потом подержать факел под карбюратором. Оказывается, надо было не так. Надо было быстро скинуть тулуп, снять пиджак, оторвать от рубашки рукав, сунуть его в бензобак, обмотать вокруг карбюратора и поджечь. Тут я уже не сопротивлялся.
Думаю, у Рубика это было какое-то ослепление, белый ужас перед лицом тундры, такой глубокий инстинкт, вернее, условный рефлекс, что человек уже действует на автопилоте. А иначе зачем рубить борт, когда в лесу полно дров, или рвать рукав, когда за спинкой сиденья лежит кипа ветоши?
Впрочем, как и многие шофера и не только зимой, он всегда имел другой способ подогрева. Но уже личного подогрева. И этим способом он никогда ни с кем не делился. Более того, никто никогда не видел, чтобы он на работе пил. Больше всего это озадачивало завгаражом Перехватова. Перед рейсом Рубик обязательно залезал под машину с нагнетательным шприцом. У него это называлось «пошприцевать крестовины». Только вместо привычного всем «чав-чав» из-под машины отчетливо доносилось «буль-буль».
Перехватов выходил из себя. Он же видел, что Рубик только что выпил. Это видели все. Когда Рубик принимал на грудь, у него резко отвисал нос и заметно длинней становились руки. Перехватов бросался под машину и осматривал под ней все места, где можно спрятать бутылку. Но любой шофёр знает, что там негде спрятать бутылку.
— Ну где? Где? Говори, — говорил Перехватов, вылезая из-под машины и вытирая грязные руки. — Ведь найду! — грозил он.
Рубик лишь пожимал плечами:
— Ну, найди. Я что, мешаю тебе? Наше дело правое — не мешать левому.
Это была его любимая присказка.
Трезвым Рубик никогда не был, но и пьяным становился только раз в месяц. В день получки. Аванс он за деньги не признавал.
В этот день в гараже появлялась Ефалья, не старая, но угасшего вида женщина, у которой Рубик квартировал. Летом она появлялась с велосипедной тачкой, на которой возила скотине траву, зимой — с санками.
То, что называлось у Рубика «пить», для него значило пить «капитанский пунш». Ради него он держал в шкафчике раздевалки большой медный ковш. В ковш он высыпал пачку чая и заливал её портвейном. Чай был непременно индийским, портвейн — в принципе любым. Не буду врать, будто видел сам, но мужики говорили, что однажды, когда в магазине не было портвейна, а был только вермут, Рубик нашёл пустую бутылку из-под портвейна, снял этикетку и наклеил её на вермут. Лишь после этого налил вино в ковш.
Пунш он готовил на горне в кузнице, когда завгар Перехватов уже уходил домой, бросив особо недовольный взгляд на Ефалью.
Водку Рубик пил тоже, но она его как-то не брала. Он её принимал каждый день под машиной. А вот пунш пил с неподражаемым смаком. И каждый глоток сопровождал словом «проба».
Так мы узнали, что, вернувшись с Колымы, Рубик работал в экспериментально-испытательном цехе ЗиЛа, Завода имени Лихачева. Испытывал новые вездеходы. «Проба» — было написано на номере каждой машине, которую испытатели гоняли по всем проезжим и непроезжим дорогам СССР.
Это было второе предание Рубика. Самое короткое. Потому что, хмелея, он вскоре переключался на главный рассказ своей жизни. Про Жукова, про маршала Победы. Про Жукова он вообще-то он знал множество баек. Но чаще всего рассказывал одну — так же смачно, как пил свой пунш.
Эта история (она же третье предание) якобы относилась к завершению Сталинградской битве, которая никогда бы не закончилась окружением, если бы не находчивость Жукова. При подготовке контрнаступления обнаружилось, что для танковых армий катастрофически не хватает антифриза. Его тогда делали на основе спирта, воды и глицерина. Была зима, было очень холодно, а спирта не хватало даже людям — что уж говорить про машины.
— И что делает Жуков? — спрашивал Рубик, обводя нас взглядом всеведающего. — Он снимает трубку и звонит…
— Сталину?
— Сталину? Бери выше! Прямо Рузвельту. Слушай, говорит, камрад союзник, а какой там у вас антрифриз? Сплошной этиленгликоль, говоришь? И люди, значит, его не пьют? Замечательно. Ну, вот что, товарищ Франклин, не знаю, как тебя по батюшке, выпиши-ка мне пару сотен бочек ради общего дела.