— Зачем же такие некрасивые слова? Ты обещал свободу и жизнь беглым рабам. Им сохранили жизнь, но по закону отправили к хозяевам. Это военная хитрость, а не ложь...
— Нет, тут хитрости военной нет, а это все, чтобы унизить меня, крестьянского сына! — Агриппа стукнул кулаком по стволу так, что пальма закачалась. — Я хотел сохранить жизнь этим несчастным, обещал им! Патриции довели до того бедняг, что они восстали, пошли за пиратом...
— Ты все зло видишь в патрициях. Любой мужик мечтает прикупить парочку-другую рабов и не поблагодарит тебя, если ты поможешь его невольникам сбежать...
— У крестьян тоже есть рабы, — сумрачно согласился Агриппа. — Но бедняк не издевается над ними, он заставляет их работать, так ведь и сам трудится рядом! Тридцать тысяч молодых, храбрых, сильных уничтожены... Позорно, вероломно! Он вернул их хозяевам... Будто бы не понимает, на какие пытки обрек он этих воинов!
— Мятежник, беглый раб не воин! Позор Помпею, что записывал их в армию! И чего так переживать? Потолкуем за чарочкой о веселом. — Статилий расплылся в улыбке. — Жена Помпея влюбилась в тебя по уши...
— Плевал я на них всех, а больше всего на Ливию Друзиллу! Это ее рук дело, эти тридцать тысяч жизней...
— А ты свали все на Лепида, — услужливо подсказал Статилий, — обвини его в нарушении твоей воли, в излишней жестокости, в стремлении захватить Сицилию... Избавишь императора от этого проклятого бурдюка — Кукла тебе ноги поцелует! — Статилий захохотал. — Опять помиритесь... Смотри, тебя уже ищут!
Высокий смуглолицый раб-нумидиец в расшитой серебром тунике цвета морской волны низко склонился перед флотоводцем: его господин благородный Эмилий Лепид просит Непобедимого разделить с ним вечернюю трапезу.
XIII
Лепид принял гостя у себя в опочивальне. Перед ложем стоял небольшой столик, накрытый на двоих, и удобное, похожее на игрушечный трон, кресло.
— Прости, что не встаю, но я болен. К тому же, наверное, я ровесник твоего отца. Как здоровье почтенного Випсания?
Агриппа удивленно и благодарно посмотрел на гостеприимного хозяина. Никогда никто не интересовался его родными, а этот вечно пьяный циник вспомнил...
— Я давно не был дома, но в мой последний приезд отец еще мог сам идти за плугом.
Лепид налил себе вина и пристально посмотрел на юношу.
— Тебе я вина не дам. У тебя какое-то горе, а когда у человека горе, ему нельзя искать утешения в дарах Дионисия.
— Валерий Мессала нарушил мое обещание!
— Не лги мне! — Лепид сочувственно и осуждающе взглянул на него. — У тебя другое горе, и зря! — Он осушил чашу.
— Был я еще моложе тебя. Любил девушку. Мы были равны и по знатности, и по богатству. Нас обручили. Но ее отец все оттягивал день свадьбы. Я очень любил Фабиолу, но понимал: развязать девичий пояс дочери консуляра я посмею лишь на брачном ложе...
Лепид снова налил себе вина и залпом выпил.
— Я был молод, — печально повторил он, — а та женщина была очень красива и скучала. Моя невеста узнала о нашей связи и приняла яд. Я любил Фабиолу, а не ту, другую, и хотел у смертного ложа моей невесты вскрыть себе вены, но один сердобольный раб, будь он проклят, дал мне вина с настоем трав, дарующих забвение, и я остался жить, но... — он показал глазами на кубок, — с тех пор я служу Дионисию усердней, чем другим богам. — Лепид прикрыл кубок ладонью. — А тебе не надо! Твой бог — Марс, и он милостив к тебе. Сколько тебе лет? Двадцать шесть? Вот видишь, я старше тебя вдвое, и поверь мне, только смерть того, кого мы любим, истинное горе!
Агриппа все с большим изумлением глядел на своего собеседника. Он никак не ожидал от Лепида такой почти отцовской нежности.
— И еще я говорю тебе. — Лепид положил на тарелку гостя поджаренную ножку фазана. — Избавься от этой дикой привязанности. Он не стоит твоей верности. — Старик поднял кубок. — Перед тобой, Марк Агриппа, широкий мир! Океан и твердь земная у твоих ног! Антоний не отвергнет твоей дружбы, я бы гордился таким сыном и соправителем!
— Благодарю тебя, Эмилий Лепид, за высокое мнение обо мне, но вряд ли ты гордился бы сыном-изменником. — Агриппа отодвинул нетронутое блюдо. — Моя дружба и мои ссоры с Октавианом — одно, а моя верность императору и Риму — другое. Я не Кориолан, зовущий варваров на Рим, и сыграть на моей слабости никому не позволю!
Он сел в ногах у старого триумвира и, обмакнув палец в его кубок, начертил на столе карту,
— Вот, смотри. Тут Италия и ее сердце Рим, а там Египет и его сердце Александрия. А мир один, и всюду люди хотят есть хлеб, спать спокойно и растить своих детей. Теленок с двумя головами если и родится, то скоро умирает, и его, как нечистого, закапывают подальше от деревни. И двух сердец в одном теле не бывает. Людям, чтобы они мирно жили, нужна единая крепкая держава. Вот и выходит — или Антоний и власть чужеземцев, или Октавиан и Италия. Твои африканские владения граничат с державой Клеопатры. Сегодня ты друг нам, завтра тебя могут принудить стать нашим врагом. На что тебе, старому, больному человеку, власть? Власть нужна или герою, или преступнику. Ты не герой, а преступником вряд ли пожелаешь стать.
Лепид прищурился:
— А ты герой или преступник?
— Спроси моих легионеров, да и не обо мне речь. Я не царь, не диктатор, не триумвир...
Лепид хмыкнул:
— Ну, положим... положим, что ты герой, а твой Октавиан?
— Октавиан Цезарь божествен! — твердо отрезал Агриппа. — Ой, ой, и это говоришь ты? И так серьезно? Ой, не могу! — Лепид захохотал, взмахивая руками и хлопая себя по коленям. Наконец, задыхаясь от смеха, выдавил: — В какую же именно минуту ты подметил его особую божественность?
— Хватит! — раздосадованно крикнул Агриппа. — Императору нужны твои провинции. Это будет наш правый фланг в борьбе с Египтом. Сын Цезаря предлагает тебе передать все твои полномочия ему. Такова воля императора!
— Говори уж прямо: такова твоя воля, Марк Агриппа. — Лепид грустно усмехнулся. — А со мной что будет? Свергнутые властелины не долго топчут землю...
— А это уж воля богов, сколько еще вина ты выпьешь. Мы тебя трогать не будем. Уезжай в свое имение и сиди тихо. Ты принял жреческий сан, вот и займись предсказаниями на благо нам. — Агриппа встал и зевнул: — Решайся скорей, уже поздно. Твои легионеры не любят тебя, твой флот я уничтожу в первой же битве. — Он достал из-за пояса свиток пергамента и пузырек туши. — Пиши послание Сенату и народу римскому.
— Что же так спешно?
— Я завтра на заре отплываю в Рим. Пиши, Эмилий Лепид: "Я, Марк Эмилий Лепид, триумвир волей народа римского, в добром здравии и твердой памяти, вняв голосу разума и чести, слагаю с себя все полномочия, которыми облачил меня Сенат и народ римский, и вручаю доверенные мне провинции сыну Цезаря, Гаю Юлию Цезарю Октавиану-императору, ибо мои преклонные годы и частые болезни, насылаемые на меня богами..." Ну и так далее... Написал?
Агриппа внимательно перечел написанное бывшим триумвиром и подсушил над светильником.
— А теперь скрепи печатью! Вот так! — Он взял из рук старика пергамент и заложил за пояс. — Прощай, Эмилий Лепид! И прости меня, если обидел тебя неосторожным словом. Ты добрый, хороший человек и поймешь: это было необходимо для нас всех. Ты все поймешь своим несчастным, умным сердцем...
Глава одиннадцатая
I
Праздник морской победы длился декаду. Народ римский увенчал Марка Агриппу ростральным венком из золотых весел. Император сам возложил этот венок на голову друга. Разгром пиратов означал конец гражданской войны. Братоубийственные распри омрачали жизнь Рима почти столетие. Но ныне настало время мира и доброго согласия всех граждан Вечного Города. Двери храма Януса Градоустроителя, открытые во время войн, торжественно затворили, и перед алтарем бога Мира и Покоя задымился фимиам. Со дня основания Рима всего лишь дважды прикрывался храм, и то ненадолго. Однако отныне сын Цезаря возвестил благовест Мира Граду и Вселенной до конца дней человеческих.