Из здания судилища вынесли груду документов, протоколы допросов, обвинений, приговоры, не разобранные еще донесения на подозреваемых. Все это сложили на форуме, облили земляным маслом и подожгли.
Сенат по совету императора запретил преследовать кого бы то ни было из граждан за содеянное в годину скорби и мрака. Народ римский набрасывал на годы смут милосердный покров забвения.
Правитель Италии ждал своего старшего друга и соправителя Марка Антония, чтобы вместе дать отчет народу и Сенату за каждый свой шаг и сложить полномочия. Республика была восстановлена, и тот, кто полагал, что сын Цезаря стремится к тирании, — безумец или клеветник. Император намеревался сохранить за собой лишь власть над армией. Но власть над армией фактически давала власть над всем римским миром — и над Вечным Городом, и над его провинциями. Пока легионеры любят своего Бамбино, Октавиану нечего бояться. Но триумвир отлично понимал: эту любовь надо беречь и растить, как драгоценное древо.
Празднуя победу, златокудрый божок щедрыми пригоршнями бросал в толпу лакомства, жетоны в цирк, цветы... Доблестным мореходам и легионерам сам раздавал венки и праздничные алые одеяния... Да возвеселятся храбрые воины!
— Возвеселимся от веночка и нарядной тряпочки, а дома жрать нечего! — крикнул центурион Афалий. — Давай земли и денег!
Сильвий, стоя в толпе, быстро подтолкнул верного и указал глазами на Афалия.
— Земли, земли! За что воевали? Где Непобедимый? Что сделали с ним патриции? — В такт выкрикам ударяли оружием о щиты.
Император поднял руку и коротко пояснил, что работа по выделению земли ветеранам начата. Агриппа немного нездоров, без него оделять воинов участками сын Цезаря не считает пристойным.
Он вел вас в бои, он и наградит каждого по заслугам!
В толпе появились прекрасные девушки. Каждая несла на плече небольшую амфору. С обольстительной улыбкой красавицы подходили к храбрецам, наливали в чаши рубиново-алое вино, искрящееся, густое и ароматное: "Император угощает!"
Легионеры пили и исчезали с менадами в зарослях цветущих азалий. Наутро в лагере недосчитались центуриона Афалия. Он пропал без вести.
II
Меценат диктовал Горацию:
— Сын Цезаря смирил раздоры. Установил мир на суше и море. Вернул добрым гражданам тридцать тысяч рабов и возродил Древние Свободы. Отныне славят вождя, даровавшего мир и порядок, не только ветераны его отца, но и все земледельцы Италии, плебеи и патриции Рима.
— Здравствуй, сводник! — На пороге стоял Марк Агриппа.
Меценат медленно поднялся и сделал Горацию знак удалиться.
— Мое имя Гай Цильний Меценат. Солдатского жаргона не понимаю. Что угодно Непобедимому?
Агриппа, кусая губы, подошел вплотную. Короткий, полный Меценат был шире в плечах, но, не тронутый загаром, белотелый, казался рыхлым. Агриппа поднял хлыст и, сжимая обеими руками на уровне лица этруска, проговорил сквозь стиснутые зубы:
— Кто дал тебе право ломать чужую жизнь? Вмешиваться не в свои дела? Отвечай, сводник!
— Я уже ответил: солдатского жаргона не понимаю. — Меценат схватил наварха за кисти рук. — Не делай глупостей. Брось кнут, выпей воды и изложи свои претензии человеческим языком.
Агриппа резким движением освободил руки:
— Ни огня, ни воды в твоем доме! Отвечай, кто дал тебе право перечеркнуть все мои замыслы? Нарушить мое боевое слово? Искалечить жизнь этому ребенку?
— Какому ребенку? — Меценат с достоинством опустился кресло и жестом пригласил сесть. — Стоя разговаривать неудобно.
Спокойные, широко расставленные глаза этруска с неодобрением рассматривали посетителя. Лицо Агриппы налилось кровью.
— Ты бросил сперва его в постель этой менады Скрибоний, а теперь Ливия!
— Как глупо! Как глупо, кариссимо!
— Твои интриги смели все заветы Цезаря, все мои победы, кровь моих воинов, мою честь полководца... И наконец, ради чего? Ради чего этот нелепый брак? Ливия уже окружила его шайкой патрициев... Все вы, богачи, хороши... Но я кликну клич, призову тень Цезаря!
— Ливия Друзилла — супруга императора, а не главарь враждебной тебе партии. — Меценат держался спокойно, но руки его дрожали. — Глупо! Очень глупо! Союз с родовой знатью необходим, нельзя править государством, опираясь на солдат и чернь...
— Не смей! На народ!
— Чернь, — с прежней невозмутимостью повторил Меценат. — Народ — это все население страны, и в первую очередь энергичные, предприимчивые люди... Ты обвиняешь меня в жестокости, но я был не кровожаден, а дальновиден... Сам я еще в жизни не ударил ни одного из моих слуг. К чему насилие, когда они понимают слова, ценят доброту господина. Больше того, я согласен с тобой, что причина рабьих бунтов — бессмысленное жестокосердие хозяев... Но ведь дело не в том, кто прав, кто виноват, а в том, чтобы прекратить хаос. Италия хочет жить и пахать — это твои слова, но ни один италик не хочет сам идти за плугом. Они требуют, твои италики, эти воспетые поэтами скромные пахари, они требуют, Марк Агриппа, чтобы кто-то пахал за них. Сколько рабов у твоего отца?
— Не считал.
— Жаль, а что бы сказал почтенный Випсаний, если б ему не вернули сбежавшее добро?
Агриппа потупился.
— Вряд ли твой отец благословил бы императора, который поощряет беглых рабов, пиратов, разбои на больших дорогах и на море!
— Не спорю. Но этим я сам обещал...
— Обещал ты, а император поступил иначе. Зато любовь народа куплена Октавиану. И не твоего сброда, а людей дельных, мужественных, энергичных... С Антонием схватка рано или поздно неизбежна. Нам нужен крепкий тыл, без трещин, значит, с патрициями следует считаться!
— А я? Ради чего же я сражался?
— Ты сражался ради власти и пользуйся ею благоразумно...
Агриппа, круто повернувшись, вышел. Меценат поднял брошенный хлыст.
— Гораций!
Поэт тут же появился в дверях.
— Ты видел это безумие?
Гораций вздохнул, не то осуждая, не то сочувствуя.
— Ты ничего не видел, мой друг! Но запомни: золото сильней и Марса, и Киприды. Я на твоем месте воспел бы этого единого и вечного властелина...
— Император просил меня сложить оду в честь побед его друга. — Гораций улыбнулся. — Но ведь я такой легкомысленный поэт. Моя муза Эрато, подруга Анакреонта, а не Полигимния, вдохновлявшая Гомера и Гесиода.
Меценат взял в руки стиль и набросал несколько слов на восковой дощечке, смеясь, показал Горацию и тут же тщательно зачеркнул написанное.
— Зачем ему ода? Он же ничего не читает, кроме морских периплов и руководств по кораблестроению!
— Император просил... — неуверенно повторил Гораций.
— Мой добрый Гораций, ты чаще обедаешь у меня, чем у императора, и я думаю, не посмеешься над моим советом. Глупо и недостойно насиловать музу ради человека, для которого Софокл и Эврипид — греческие байки. А сейчас ступай, мой милый, и позови моих клиентов.
Меценат занялся делами. После морских побед пшеница упала в цене, и Друг Муз спешил наполнить свои житницы, прежде чем "снова Белона возмутит хляби морские" и Италия вновь окажется отрезанной от хлебородных провинций. Он знал, что война с Египтом неизбежна. Тогда он с немалой прибылью продаст это зерно своему другу-триумвиру. Расчетливый этруск понимал, что Октавиан ничего не пожалеет, чтобы насытить вечно голодный и вечно недовольный плебс. Золото — это хлеб, огонь в очаге, кров над головой и ласки любимой. Оно очерчивает вокруг человека магический круг, и вне этого круга нет жизни. Меценат проводил последнего клиента и вернулся в библиотеку.
Гораций все еще ждал его. Круглое, с добродушной хитрецой лицо поэта сияло.