Неужели питаться вкусной, полезной пищей хуже, чем пожирать полусырое мясо и желуди, подобно зверям?
Неужели зловонные звериные шкуры лучше красивой, удобной одежды?
Мало ли сделал Цезарь для — лесных галлов? Ни одной провинции, завоеванной римским мечом, не было дано столько привилегий и поблажек, а галлы Все-таки восстали. Значит, все его преобразования были тягостны для них, ненавистны им, он—то считал себя добрым гением этой страны!
Дивный Юлий почему-то вспомнил Октавиана. Ведь он так и не смог найти путь к этому детскому сердцу. На все его попытки обрадовать и развеселить своего сына мальчик только робко жался и если и не просил оставить его в покое, то лишь потому, что не смел. А теперь перед Цезарем вставал целый народ с детской душой. Дивному Юлию никогда не понять душу Галлии, так же как он не мог понять душу своего ребенка.
И вдруг Цезарь всем своим существом ощутил, что самая безупречная логика разума бессильна перед изначальной мудростью природы, доступной лишь детям, зверям или дикарям. Мудрость — не разум. Это нечто совсем другое. Мудр ребенок, видящий в синей тряпочке море, в желтом лоскутке пустыню, мудр дикарь, желающий жить согласно своей природе, своим понятиям о добре и зле. Годы должны пройти, прежде чем дитя станет мужем, века должны протечь, прежде чем бродячий охотник по своей воле пойдет за плугом, станет воздвигать города. Но Гай Юлий не смеет предаваться бесплодным размышлениям о неисповедимых путях Клио, он полководец Рима, и его долг смирять непокорных. Он изумлялся мужеству галлов, их непоколебимой решимости умереть свободными, отстаивая свою, столь непонятную их завоевателю истину, и твердо знал: всякое милосердие к мятежникам станет преступлением перед Римом. Для римлянина жизнь римского легионера дороже тысячи галльских жизней. И долг полководца беспощадно карать там, где нельзя образумить.
Во дворце проконсула поднялась суета. Октавия сама снаряжала Дивного Юлия в далекий и опасный поход. Проводив Цезаря, она и Марцелл вернутся в Рим. Молодая женщина ждала ребенка, и возиться с братом у нее не было ни сил, ни желания. Пусть мальчика отвезут обратно в школу, в Аполлонию.
Неожиданно для всех Октавиан сам заявил, что хочет поскорей вернуться в школу. У сестры он не останется. Марцелл не любит его, опять станет дразнить.
— Пусть Мамурра отвезет меня!
— Мамурра в Галлии. Он мне нужен в походе. — Цезарь был непривычно строг. — Поедешь с Марцеллом.
VIII
Во главе повстанцев встал вождь овернов Верцингеторикс. Он мстил за свою сестру Ормильду, жрицу Лесной Девы, мстил за поруганное капище родных богов, за плен и муки своих соплеменников. И Верцингеториксу удалось то, что надменные победители считали невозможным.
Весь народ галльский: вожди племени, друиды — священнослужители, воины, полудикие бродячие охотники — все объединились под его знаменами. Эта небывалая сплоченность вечно враждующих племен была тем опасней, что Цезарь всего с одним легионом находился вдали от основного ядра своей армии. Верцингеторикс разрезал римские военные силы надвое и разбил под Герговией наголову.
Цезарь отступил к югу. Галлы преследовали непобедимого до сих пор полководца. Сами боги родных лесов помогали повстанцам, но раздоры между вождями погубили смельчаков.
Среди галльской знати многие породнились с завоевателями. Внуки седоусых королей сражались на стороне римлян. Они защищали дело своих отцов. Их матери, рыдая над трупами своих братьев, в то же время молили богов спасти в битве их мужей и сыновей.
Отрезанные от Италии молодые города терпели голод. Понемногу исчезали римские ткани, зеркала, ножи, красивые сосуды. Горожане роптали, виня во всем повстанцев.
В вспомогательные отряды римских войск стекались дети купцов из Южной Галлии, родственники легионеров, сыновья и сородичи вождей, боявшихся усиления Верцингеторикса. Независимые короли своих племен, они вовсе не желали признать над собой волю вождя единой Галлии. С их помощью после жестоких боев Цезарь отбил атаки повстанцев. В решительный миг выручила германская конница. Храбрые в поединках, галлы не выдержали упорного натиска.
Верцингеторикс заперся в крепости Алезия, но голод заставил вождя повстанцев сдаться.
Косматая, лесная Галлия вплоть до Рейна на многие века стала Римской, но раны, нанесенные мечом завоевателей, долго не заживали...
IX
Срок проконсульства Цезаря истекал, а в Риме укрепилась патрицианская партия. Помпей был избран консулом без коллегии, т.е. единовластным правителем. Все льготы, завоеванные популярами для городской бедноты, были перечеркнуты жирной рукой Великого.
Новый правитель окружил себя ярыми оптиматами. Своим новым дружкам Домицию Агенобарбу и старику Марцеллу, свату и врагу Цезаря, он великодушно обещал консульство на будущий год.
За чашей хиосского вина Домиций грозил в кругу друзей прибрать демагога к рукам, отобрать у негодника его легионы и притянуть к ответу за самоволие. Подумать только, вместо того чтоб радовать достойных граждан Рима богатой добычей и стадами рабов, этот бездельник вздумал наделять землей своих вояк, раздавать римское гражданство направо и налево всем желающим варварам.
Через несколько дней Домиций огласил перед изумленными сенаторами как их собственное решение о передаче верховного командования над всеми легионами Рима Кнею Помпею. Тогда б в руках Помпея оказалась бы не только вся полнота гражданской власти, но и вся военная мощь республики. А Гаю Юлию Цезарю предписывалось сложить с себя все полномочия и явиться в Рим для отчета, иначе Сенат и народ римский сочтут его ослушником и своим врагом.
Сенаторы растерянно молчали. Они все прекрасно помнили, что еще только вчера Курион предложил обоим соперникам — и Юлию Цезарю, и Кнею Помпею — сложить свои полномочия. Весь Сенат дружно поддержал тогда Куриона. Но после подсчета голосов Домиций в гневе ударил кулаком по столу и закрыл заседание прежде, чем писцы успели занести результаты в таблицы. А теперь этот же Домиций зачитывал как решение Сената нечто неслыханное, невиданное. Он, патриций, ведущий род от самого Ромула, готов был ползать на брюхе и хочет заставить их всех ползать перед безродным выскочкой Помпеем!
— Уж лучше Цезарь, — тихонько вздохнул старый Фабий. — По крайней мере, из хорошей семьи...
Старика никто не поддержал, никто не посмел уличить Домиция в игре фальшивыми костями. Один лишь народный трибун Марк Антоний пробовал возражать, но едва не был убит в очередной сенатской потасовке.
X
Вестницей горя и бед примчалась Фульвия в Цизальпинский лагерь Цезаря.
Узнав при свете костра браслет Антония, часовые расступились перед ней. На запаленном коне, в разодранной одежде, со сбившимися, растрепанными косами и запекшимся ртом на почерневшем, измученном лице, Фульвия уже не походила на живую женщину. Она казалась порождением тьмы, сгустившейся до зримого образа сказочной Девы Обиды.
Подскакав к палатке вождя, Фульвия соскользнула с коня и пала ниц к ногам Цезаря. Обняв его колени, исступленно целовала ремни сандалий:
— Спаси, спаси нас! Спаси Рим!
Цезарь поднял ее.
— Где Антоний? Он жив?
Фульвия кивнула. Она не могла говорить. Принесли горячего вина, и, дрожа так, что ее зубы громко стучали о края чаши, Фульвия выкрикивала: Цезарь вне закона, Антоний едва не убит, они бежали сюда... пусть Дивный Юлий защитит своих друзей и спасет себя!
— Где Антоний? — вновь спросил Цезарь, беря ее за плечи и пытаясь хоть немного успокоить. — Что с ним?