— Горе нам, слабым, — вторили ему нараспев, мерно раскачиваясь, участники тайной тризны. — Горе нам, потеряли мы свет очей наших, силу нашу, правду нашу...
Среди невольников было немало уроженцев Востока. Иные из них, получив свободу, осели в Риме, занимаясь ремеслами, и стали клиентами видных патрициев. Но ни десятилетия, проведенные на чужбине, ни новые боги не вытеснили из их сердец смутные поверья далекой родины. Уже много поколений ждала Азия святого царя–освободителя всех обремененных... слагались легенды... В каждом смелом бунтаре видели долгожданного спасителя. "Не он ли?" — рождался все один и тот же вопрос в тайниках затравленных рабьих душ.
Цезарь облегчил провинциям бремя налогов, укротил самоволие наместников, кинул крохи человеческой жалости несчастным, и темные, приниженные веками рабства сердца узрели в вожде римских плебеев свое исконное, завещанное дедами и прадедами божество.
Весенняя ночь, теплая и густая, льнула к самой воде. Сливаясь с плеском Тибра, струилось тихое пение рабов и нищих...
А над мраком, окутавшим землю, высоко в небе загоралась необыкновенно яркая хвостатая звезда. Новый бог вспыхнул на черном небе италийской ночи.
IV
Третьи сутки заседал Сенат, верша судьбы Рима. Цицерон, останавливаясь лишь для того, чтобы отхлебнуть воды, истекал риторическими красотами. Демосфен Италии клеймил Антония. В устах его благодушный гуляка превращался в чудовище разврата, жестокости и властолюбия. Досталось и Фульвии. Оказывается, эта мегера, эта свирепая блудница толкала будущего узурпатора на все мыслимые и немыслимые злодеяния.
В заключение Марк Туллий призывал претерпеть все беды, но не пасть ниц перед новым тираном, ибо нет хуже зла, чем тирания...
Вняв его речам, претор Цинна перед лицом всего Рима сложил с себя знаки преторского достоинства. Он получил их из рук тирана и ныне попирает благодеяния узурпатора!
Домиций Агенобарб, огромный, рыжебородый и кудлатый, вскочил с ногами на скамью и, потрясая в воздухе увесистыми веснушчатыми кулаками, громогласно требовал:
— Память тирана — заклеймить! Свободу воскресить! Никто не смеет становиться между кредитором и должником и ограничивать проценты! Никто не смеет отбирать наши родовые земли и, растерзав на жалкие клочки поместья, завоеванные мечами наших предков, дарить эти клочки безродной падали! Никто не смеет уравнивать перед лицом закона прирожденного римлянина—квирита с жалким италиком и презренным варваром! Гражданство Рима — не награда наемникам тирана, а священный сан мужей благороднорожденных!
Тиберий Нерон поднял руку. Он просит голосовать за предложение предыдущего оратора.
— Я согласен, — неожиданно произнес Антоний.
Друг покойного, небритый в знак печали, до сих пор держался в тени. Но как бы то ни было, Марк Антоний был консулом. Устранить его могла лишь воля народа римского, то есть собрание всех граждан. Обратиться же к объятому гневом плебсу с обвинением против соратника Цезаря отцы отечества не решались.
— Я согласен, — повторил Антоний. — Допустим, что Цезарь, увлеченный честолюбием, вступил на путь тирании. Предположим, что он действительно был тираном. Тогда все его распоряжения необходимо отменить.
По курии пронесся ропот.
— Завещание аннулируем, — спокойно продолжал консул, как бы не слыша поднявшегося шума. — Провинции, обещанные Дециму Бруту, Каске, Гаю Лигарию, не могут быть закреплены за ними.
— То есть как это не могут быть закреплены? — Децим поднялся. — Покойник мне обещал!
— В самом деле, — протянул Каска недовольно и растерянно, — зачем обязательно тиран, безумец? Цезарь распоряжался в здравом уме и твердой памяти. К чему изменять волю покойного?
Другие заговорщики тоже не выразили ни малейшего желания отвергнуть позорные подачки узурпатора. Сенат так и не решил — был ли Гай Юлий Цезарь тираном или нет? Единственно, чего добились патриции, — это амнистии убийцам диктатора.
Тогда Кассий потребовал заложника. Иначе ни он, ни Брут не будут чувствовать себя в безопасности. Антоний под нажимом Сената послал к амнистированным убийцам своего брата.
Консулом на место убитого был избран Долабелла, зять Цицерона, человек распущенный и алчный. Едва успев облечься в консульскую тогу, Долабелла с места в карьер спросил своего коллегу, понимает ли Антоний, как опасно брожение умов в Риме?
Антоний уклончиво ответил, что скорбь народа о зверски убиенном вожде достойна всяческого сочувствия.
V
Третий день народ римский штурмовал дома заговорщиков. Особняки Кассия и Лентуция, виллу Децима Брута взяли приступом и разнесли в прах. Рабов народ освободил. Вооружившись палками и камнями, они сражались рядом со своими избавителями.
За Тибром объявился внук Мария, и молва утверждала, что потомок героя долго скрывался от преследований патрициев и богачей. Жил под личиной грека Герофила. Но настал час открыть божественную тайну славного имени. Внук Мария спешил к Дивному Юлию, чтоб предупредить о грозящей беде, однако злодеи опередили.
Новоявленный вождь призывал всех обездоленных, согнанных с земли арендаторов, неимущих горожан, рабов отомстить за их заступника. В народе утверждали, что завещание Цезаря подменено сенаторами, Дивный Юлий любил и жалел бедных и сирых. Он завещал рабам свободу, крестьянам землю и каждому бедняку столько золота, сколько тот сможет унести.
На улицах Рима воздвигались баррикады. Вечно недовольный, вечно полуголодный городской плебс дрался за право сладкого безделья, рабы — за освобождение, случайно попавшие в общую сумятицу крестьяне — за кусок земли.
Лепид отвел своих ветеранов. Он не желал озлоблять массы. Знал, Сенат и без него подавит бунт черни и вся ненависть плебса обратится против издыхающей республики аристократов, а имя Цезаря воссияет еще ярче в сердцах италийской и провинциальной бедноты. И тот, на кого упадет отблеск магического имени, легко станет властителем Рима и Мира. Лепид мог бездействовать.
Но Антоний был консулом патрицианской Республики и обязан был защищать тех, кто избрал его. Городские когорты легко уничтожили плохо вооруженные отряды Мариева внука и взяли в плен их вождя. Он оказался даже не римлянином, а жалким греком—коновалом. Самозванца казнили.
Долабелла стал в курии героем дня. Антония же только терпели. Предав возможных союзников, он навсегда лишился любви плебса и не сделался желанным для отцов отечества.
Цицерон, благоразумно заболев, отбыл в Путеолы. В Риме настало безвластие, хотя и Марк Антоний, и Долабелла усиленно делали вид, что правят.
Армия не вмешивалась, ждала вождя. На Марсовом поле жарились туши жертвенных быков, лилось поминальное вино. Костры зловещим заревом освещали суровые лица и блеск доспехов.
Агриппа задумчиво смотрел в огонь.
Что ждет Октавиана? У него два пути: стать игрушкой в руках какой–нибудь клики, все равно — республиканцев или Антониев, или бороться за Италию, пронести великие замыслы Цезаря в века и не дать искателям наживы растерзать Родину.
Вокруг костров шевелились темные тени. Эти бедные люди столетиями безропотно отдавали жизнь во славу ненужного им величия патрицианского Рима. Они должны наконец получить землю, законы, охраняющие их семьи от ига ростовщиков. Агриппа вспомнил, как его отца чуть не прогнали с родного надела только потому, что он защищал родину не под знаменами Цезаря, а в легионах Помпея. "Земли, земли!" — вот вековой вопль, знакомый с детства.
— Земли, земли! — кричала ночная темь. — Земли пиценам, самнитам, вольскам, умбрам, всем детям Италии, обездоленным Римом!