Агриппа встал. Он шатался от страшного нервного напряжения. Сын бедняка—центуриона, италик, презираемый квиритами, он даст обездоленным эту землю, право жить и дышать под родным небом!
Юноша подошел к лошадям. Никто не видит. Командиру не до него... Агриппа быстро вскочил в седло.
Рим исчез. С Востока навстречу поднимался день. Безошибочным чутьем дикаря Агриппа выбирал кратчайшие тропы, гнал, не щадя ни себя, ни коня. Наконец Брундизий мелькнул в приморской пади.
На заре рыбачье суденышко отплыло к Эпиру. Стоя у мачты, Агриппа напряженно вглядывался вдаль.
В Коркире был к вечеру. В прибрежной остерии Агриппа велел оседлать двух иноходцев, выпил для храбрости неразбавленного вина. Он, никому не ведомый центурион, чумазый пицен, даст Риму властелина!
— Посмотрим, посмотрим, благородные Валерии—Корнелии, кто будет править миром!
Воздух был свеж. С моря дул крепкий бриз. В саду военной школы слышался смех и голоса мальчиков. Здесь еще не знали о буре, потрясшей всю Италию. Около бассейна подростки шумели и плескались, умываясь на ночь.
Но скоро сад затих, в окнах погасили огни...
Агриппа перескочил через стену, скользнул между кустами и, беззвучно ступая разутыми ногами, вошел в спальню воспитанников.
Набегавшись за день, Октавиан сладко спал. Пицен осторожно и быстро поднял мальчика на руки и побежал к выходу. Октавиан, еще сонный, не открывая глаз, обвил руками его шею.
— Ты?
— Спи, спи, Кукла!
И, точно боясь проснуться, Октавиан уронил голову, но ночная свежесть разбудила его.
— Я думал, мне снится. — Он радостно засмеялся.
— Тише, Цезарь тайно послал за тобой!
— Что случилось?
— Беда!
— Что случилось? — Октавиан закричал.
— Ради всех богов молчи! — Агриппа закрыл ему рот ладонью. — Криком погубишь и себя и меня. Цезарь болен и хочет сам поставить тебя во главе армии. Действовать надо тайно.
В остерии Агриппа напоил друга горячим вином и, закутав в длинный теплый плащ, усадил в седло.
Уже в горах, когда последние огни человеческих жилищ исчезли, он взял лошадь Октавиана под уздцы.
— Цезаря больше нет.
Мальчик пошатнулся в седле и судорожно уцепился за гриву лошади.
— Скончался? — шепнул он, с трудом разжимая губы. Агриппа обнял друга и, крепко держа, отчетливо выговорил:
— Убит.
Он ждал, что мальчик начнет кричать, биться, но Октавиан застыл. С каменным лицом выслушал все ужасные подробности. Бледный, с сжатыми губами и безумными, широко открытыми глазами, долго ехал в молчании. Потом уронил:
— Куда же ты меня везешь?
— К его легионам.
VI
Антоний предстал перед легионами Дивного Юлия. Говорил о мести, звал на Рим. Никто не шелохнулся. Ни один меч не блеснул, ни одно копье не сверкнуло. Армия не хотела второго консула.
— Где Октавиан Цезарь? — крикнул молодой солдат.
— Мы присягали ему, а не тебе!
— Куда ты дел сына вождя?
— Где наш малютка? — Марий Цетег, растолкав стоявших впереди, вырос перед фронтом. — Мы нянчили его несмышленым младенцем, пронесли ребенком, как знамя, через всю Аквитанию, Пиренеи, Иберию. Он наш! Давай нам наше дитя!
Гул возмущения нарастал.
— Ты сговорился с патрициями изничтожить род Цезаря!
— Хочешь, чтоб мы поверили, — покажи Октавиана!
Антоний пробовал говорить, его не слушали, но внезапно все стихло. Легионеры, как по команде, повернули головы к дороге, ведущей в горы. Взяв в барьер лагерный вал, Агриппа скакал с ношей поперек седла к штандарту.
У общеармейского знамени — золотого орла на древке италийского копья — он резко осадил коня, опустил юношу наземь и сдернул плащ с маленькой фигурки.
Перед легионами Рима стоял наследник Дивного Юлия в голубом платьице, босой, с непокрытой головой. Ветер развевал его рыжеватую челку. Агриппа быстро исчез в толпе.
Легионеры бросились к сыну Цезаря, целовали ладони, ловили края одежды и прижимали к губам. Марий Цетег обул его в тяжелые солдатские сапоги.
— Бамбино! — выкрикивали ветераны. — Не бойся с нами, не выдадим! За тобой на край света! На Брута, на Сенат! Повелевай!
Октавиана усадили на щит и под приветственные клики трижды высоко подняли в воздух. Армия провозгласила сына Цезаря императором.
Антоний снял его со щита и встал рядом.
— Молодому императору нужен опекун. Нам необходимо объединить все вооруженные силы в одних руках, избрать единого вождя над государством и армией и продиктовать свою волю Вечному Городу, Сенату и народу.
Марк Антоний закончил речь уверениями, что он согласен положить все свои силы, защищая дело Цезаря от врагов.
Давно знакомым солдатам жестом Дивного Юлия Октавиан провел рукой по глазам. Он потрясен горем и молит верных воинов дать ему сутки на размышления. Завтра он объявит свою волю. А сейчас повелевает держать оружие наготове, не верить мятежникам и смутьянам и ждать приказаний императора. Он сам, его душа, его воля принадлежат лишь его легионам.
Октавиан говорил негромко, очень задушевно, подражая простоте Цезаря, бессознательно копируя его жесты, но в передаче юноши эта простота окрашивалась в чуть манерную сентиментальность. Дивный Юлий каждого поднимал до себя, божественный Октавиан снисходил до каждого. Но легионеры дарили своему любимцу право быть надменным, а Марк Антоний должен помнить, что он всего лишь один из слуг Цезаря. Армия провозгласила посмертно Дивного Юлия Божеством.
VII
Агриппа поздно вернулся домой. В темноте стойкий и нежный запах пахнул в лицо. Юноша высек огонь. На столике в глиняной суповой мисочке среди влажных глянцевитых листьев белели грациозные колокольчики. Центурион растерянно огляделся: до сих пор ему еще никто не подносил букетов. Закрыв глаза, он опустил обветренное лицо в душистую нежность цветов и глубоко вздохнул. Ландыши пахли Октавианом.
Остаток дня он не видел друга. Шатался по Марсову полю, подговаривал легионеров не повиноваться Антонию, разъяснял, что сын Цезаря даст италикам права квиритов, бедноте — землю, взятым за долги в рабство — свободу. Октавиан — надежда всей страны.
Подойдя к постели, Агриппа чуть не выронил светильник. На его подушках спал император. Он выглядел очень утомленным и заснул прямо в одежде — алой императорской тунике, расшитой золотом. Рядом валялся серый рабский плащ с капюшоном.
Агриппа опустился на колени и, стараясь не разбудить спящего, прижался щекой к пушистой мягкой челке. Октавиан открыл глаза и с обожанием посмотрел ему в лицо. Они долго молчали. Наконец Агриппа очнулся:
— Ты голоден, я принесу что–нибудь.
— Не надо. Я нашел какую–то ужасную лепешку. — Октавиан тихонько засмеялся. — Ну как так можно жить? Постель спартанская, в доме ни вина, ни хлеба...
— Я задолжал...
— И не писал мне? — Октавиан уткнулся лицом в ладони друга. — Я верю тебе, больше никому не верю. Не уберегли Цезаря. Антоний в глубине души рад. Он готов бы уничтожить и меня, но боится моих легионов. Какое злодеяние! — Он сел на постель и заломил руки. — Не варвары, не враги, — нет, эти люди бывали в доме, ели с ним, делили его беседы, пользовались его милостями... Но я отомщу, я отомщу! Как я их ненавижу!
— Чтоб отомстить, надо быть сильным, очень сильным...
— Чтоб отомстить, надо уметь ненавидеть, — возразил Октавиан, — а я умею, я задыхаюсь от ненависти!
Он весь дрожал. Агриппа обнял товарища:
— Тише, карино!
— Слушай, — неожиданно перебил Октавиан свои сетования. — Сумел бы ты руководить армией в походе и в бою?
— Не знаю, не приходилось. Ведь я очень молод.
— Македонец в шестнадцать лет выиграл битву, а тебе восемнадцать.
Агриппа с удивлением взглянул на него. Октавиан сразу вырос. Лицо стало жестким, в голосе зазвенели непривычные властные нотки.