– Верю, верю, – поспешил успокоить Сапоцкин, – давайте-ка лучше к основной теме вернемся. В тот вечер, когда вашу невесту убили, должна была состояться передача очередной партии товара?
– Последней партии! – От волнения Георгий заерзал и даже попытался сесть. – Есенин узнал, что им заинтересовались, поэтому и решил залечь на дно, денег ему хватало, основной доход в его же карман шел. Миллионы, понимаете? А я привык к проценту, привык жить нормально, а не считая каждый грош. Элла тоже. Папочка требовал ее возвращения. Пока канал работал, мы вроде как партнерами были, поэтому он и смотрел на наши отношения сквозь пальцы. А раз дело закрывается, то и оставаться ей, стало быть, незачем. Нет, настаивать он бы не стал, просто бросил бы ее на произвол судьбы – и все. А мы привыкли…
– Жить хорошо, – закончил фразу капитан Сапоцкин.
– Элла не хотела возвращаться, и она придумала, как его обмануть. Обычно камни отправлялись через день-два после получения. И на месте их забирали не сразу. Мы бы отправили обычным путем, согласно договоренности, а потом забрали бы товар и уехали.
– Куда?
– Какая теперь разница? Главное – нашу границу пересечь, а там уже проще.
– Визы у вас были?
– Естественно. Элла думала снять ячейку в банке и положить камни туда, если быстро скинуть не удастся, а самим на Кипр. Или Крит.
– На какие шиши?
– Ну, я взял в долг под залог фирмы. И у Эллы были, нам бы хватило на год, а там, глядишь, и вернуться можно было бы.
– Умные детки. Хорошо, Георгий Алексеевич, что же произошло в тот вечер? Версию о том, что вы разругались с невестой и убежали из дому, я уже слышал.
– Так и было. – Баюн закрыл глаза, видимо, вспоминал проклятый вечер. – Эллочке позвонили – курьер, он приехал раньше, чем она предполагала, и требовал немедленной встречи.
– И из-за этого вы поссорились?
– Нет. Из-за Машки. Честно. Машка грубила Эллочке, а та бесилась. Потребовала, чтобы я вытурил Машку из квартиры, да и из фирмы тоже. А я доказывал, что смысла нету, раз мы все равно уезжать собираемся, только, вы же знаете женщин, если им чего в голову зайдет – все, не отцепятся, пока своего не добьются. Ну, я разозлился, хлопнул дверью и уехал.
– Куда?
– Да просто по городу колесил.
– А зачем соврали?
– Испугался, что посадите, алиби-то у меня не было. Но я ее не убивал! Честно! Она с курьером должна была встретиться, зачем мне ее убивать?
– Чтобы не делиться.
– Да ну, – Георгий фыркнул, – вы не понимаете, Элка – это моя страховка, Есенин ее любил. По-настоящему, хоть командовал, но любил. Мы бы поженились, и он не тронул бы меня, если б нашел. Это Элла сказала, а она умная…
Мамочка
Дверь Пыляев открыл не сразу, Аделаида Викторовна даже заволновалась, что мальчишка, несмотря на предварительную договоренность, ушел. И Никанор забеспокоился, небось чувствует грядущие неприятности, а в том, что неприятности будут, Адочка почти не сомневалась. Еще она отчетливо понимала – Есенин не сдержит слова, слишком опасен для него Георгий, и слишком умен старик, чтобы не осознавать этой опасности. Никанор прихлопнет мальчика, как муху, и глазом не моргнет. Плевать он хотел на все обещания, вместе взятые.
Скотина. Старая обида сжигала душу. Она рассчитается, за все рассчитается…
Дамиан все-таки открыл дверь, и Никанор, моментально сориентировавшись, разыграл очередную сценку. Его изобретательности и театральному таланту можно было лишь позавидовать, секунда – и перед благодарными зрителями в количестве двух штук предстал сгорбленный, измученный жизнью старик. Седые волосы, лицо, изборожденное морщинами, мудрые и бесконечно печальные глаза…
– Ну, здравствуй, сынок, – проскрежетал Есенин. Артист. Однако Дима игру не поддержал. Не понял. Аделаида Викторовна отвернулась, чтобы Никанор не заметил насмешливой улыбки. Единственными приличными словами в длинной и прочувствованной речи Пыляева было словосочетание «иди ты», ну, может, еще предлоги. Хорошо хоть дверь не захлопнул.
– В квартиру пригласишь или прямо на пороге разговаривать будем?
– А нам разве есть о чем разговаривать?
– Ну, – Никанор с заговорщицким видом подмигнул Адочке, – два человека, которые столько лет не виделись, всегда найдут о чем поговорить… К примеру, хочешь знать, кто девку твою на тот свет спровадил? Ты ведь, кажется, жениться на ней планировал, а тут такая незадача… Что-то не везет в последнее время невестам, то Элка, то твоя эта… Извини, забыл, как зовут… Ну что, любопытно?
– Проходи, – Пыляев посторонился, пропуская гостей, – в комнату давай.
– Помню, помню… Надеюсь, ботинки снимать не заставишь? Твоя мамаша вечно пыталась меня воспитывать. «Никанор, разуйся!» «Никанор, вымой руки!» Тьфу, дура, как и все бабы! – Есенин продолжал играть роль полумаразматичного деда, но, судя по брезгливо-равнодушному выражению лица, Дамиан ему не верил.
– Заткнись, а? – попросил Пыляев. Достаточно вежливо попросил.
– Так, – хихикнул Никанор, – коли я молчать буду, разговора не получится. Скромно живешь, однако. Телевизор… компьютер… работаешь, что ли?
– Работаю. Аделаида Викторовна, присаживайтесь, – Дамиан подвинул кресло поближе к окну, в квартире все еще воняло газом. Находиться здесь, скорее всего, безопасно, Пыляев вон жив-здоров, но дышать свежим воздухом приятнее. Однако кресло занял Есенин, то ли из вредности, то ли из других, одному ему ведомых соображений. На долю Аделаиды Викторовны остался диван, надо же, тот самый, который они со Стаськой выбирали, а потом еще и волокли на второй этаж, потому что грузчики напились и вывалили покупку прямо перед подъездом. А Мария, неужели она умерла на этом самом диване? Нет, она спала на кровати, там, где Дамиан сидит. Интересно получилось, Никанору придется выбирать, за кем следить – или за сыном, или за старой подругой. Адочка почти не сомневалась, кого он выберет.
– Ну, сынок, рассказывай, как ты тут без меня жил? Работаешь где или, как твой болезный дружок, с мамкиной юбкой расстаться не в силах? Что молчишь, нехорошо старика игнорировать, я ж и обидеться могу. Уйду сейчас, а ты гадай, кого за невесту благодарить. – Игра в дедушку доставляла Никанору истинное наслаждение. Он широко улыбался, демонстрируя белые ровные зубы, которые выглядели почти как настоящие. – Ну, и кто ты у нас? Экономист, юрист, кто?
– Программист.
– Да иди ты! – поразился Никанор. – И что, прибыльная профессия?
– Мне хватает.
– А раз хватает, – голос генерала задрожал от ярости, – какого черта ты на чужое позарился?! А? Отца родного обокрасть задумал! Где камень?
– Он мой, – спокойно ответил Пыляев. – «Кали» принадлежит мне по праву.
– Да ну? Твои права, щенок, в Конституции записаны!
– Иди ты…
– Я-то пойду, – прошипел Есенин, – только ты, сучонок, этого не увидишь!
Дамиан только усмехнулся, и его спокойствие окончательно вывело старика из себя.
– Думаешь, я совсем в маразме? Нет, сынок, я не маразматик. – Пистолет появился из ниоткуда, так, во всяком случае, показалось Адочке. Никанор просто поднял руку и продемонстрировал оружие, больше похожее на игрушку. Ствол умещался в ладони, но выглядел более чем серьезно. – Не дергайся. Тебя, моя дорогая ведьма, это тоже касается.
– Выстрелишь? – В отличие от Аделаиды Викторовны, Пыляев к появлению оружия отнесся спокойно, даже равнодушно.
– Не сомневайся. Итак, Дамиан, будь хорошим мальчиком и верни папе его игрушку. Только предупреждаю, двигаться медленно и из поля зрения не выпадать.
– А если он не здесь?
– Тогда пойдем вместе… Или поедем. Но, сдается мне, никуда ехать не придется. Ну!
Пыляев даже не шелохнулся.
– Ох, у меня такое чувство, сынок, что ты чего-то недопонял.
Адочка очень хорошо знала этот ледяной тон, предупреждение, сродни раздутому капюшону кобры.
– Ты про Машу рассказать собирался.